Утро на станции началось со служебной тишины. Но теперь она была другой — не рабочей, а тяжёлой, с тем самым привкусом, который появляется после неудачи, о которой ещё нельзя говорить вслух.

Я проснулся ещё до того, как в коридоре послышались знакомые шаги. Походку Волкова я уже давно запомнил: короткая, ровная, без армейской показухи. Человек, который не любит суету и не тратит силы на лишнее.

Он постучал один раз.

— Петров. Подъём.

— Так точно.

Я оделся быстро, умылся ледяной водой, потом забрал с подоконника пробирку с тёмной кровью и завернул её в носовой платок. Полезный сувенир. Главное теперь — сохранить её так, чтобы она не превратилась в бесполезную грязь раньше времени.

В коридоре пахло табаком, мокрой ватой и свежим сургучом. У аппаратной стоял дополнительный часовой. Дальше двое связистов молча тянули новый провод по стене. Из боковой комнаты вынесли короб с документами, уже перевязанный лентой.

Виновных уже не искали, скорее закрывали вопрос. Оно и понятно — таков приказ.

Это, пожалуй, и было самым разумным из всего, что здесь сделали после побега.

Волков ждал у стены. На щеке у него темнела царапина. Вчерашняя гонка по лесу не прошла для него даром. В остальном он был явно раздражён: не спал и был вынужден заниматься лишней работой. По-хорошему мы уже давно должны были покинуть объект.

— Идём, — сказал он.

— Уже всё решили?

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Не твоего ума дело.

— Что-то не так?

Он не ответил. Просто пошёл вперёд.

Насколько я знал, ему ничего не предъявляли, но вчерашний вечер для него тоже не закончился бесследно.

Вскоре мы прибыли.

Князев сидел в маленькой боковой комнате за аппаратной. Там было тесно, сухо и душно от табака. На стене висела карта района, на столе лежали две закрытые папки, полевой телефон и машинописный лист.

Кроме Князева в комнате находился только незнакомый капитан МГБ — худой, аккуратный, с аккуратно выбритым лицом.

Основное совещание уже прошло без меня. Но оно и понятно. Все уже выслушали всё, что им было положено, остался только «приглашённый умник».

— Садитесь, Петров, — сказал Князев и кивнул Волкову, который закрыл за мной дверь.

Я сел.

Капитан открыл папку, сверился с каким-то листом и только потом посмотрел на меня.

— Петров Иван Петрович. В период инцидента вы привлекались к технической работе на объекте. По факту случившегося предупреждаетесь о неразглашении. Обстоятельства происшествия относятся к закрытым материалам. Любые разговоры о произошедшем на объекте вне служебной необходимости будут расценены соответствующим образом. Вам всё понятно?

Сразу перешли к делу. Это хорошо.

— Понятно.

Значит, удастся закончить со всем быстро.

— Вопросы?

Я не раздумывая ответил:

— Всего один… Когда отъезд?

Капитан мельком глянул на Князева. Тот ответил сам:

— Сегодня.

Вот и хорошо.

— Куда меня направят? — спросил я.

— Сначала в Москву. Дальше всё узнаешь.

Капитан подвинул мне лист.

— Подпишите.

Я взял бумагу и моментально всё прочёл. Всё было составлено грамотно и без лишних фантазий: участвовал в техническом обеспечении; сведениями о специальном грузе не располагаю; обязуюсь не разглашать обстоятельства служебного инцидента. Ничего лишнего и подозрительного. Сухой язык государства.

Я поставил подпись.

Капитан убрал лист обратно в папку, коротко кивнул Князеву и вышел.

Князев дождался, пока за ним закроется дверь, потом нажал кнопку на полевом телефоне.

— Дежурного ко мне через восемь минут. И начальника связи тоже.

Он положил трубку и только после этого посмотрел на меня. В комнате стало заметно тише.

Князев не спешил говорить. Он ещё раз просмотрел бумаги, перевернул один лист, потом наконец поднял на меня глаза.

— Вы вчера вели себя разумнее многих взрослых.

— Повезло… Наверное.

— Повезло? Сомневаюсь. Скорее, вы доказали, что способны верно оценивать обстановку.

Он сказал это спокойно, без всякой похвалы. Просто как констатацию факта.

— А теперь послушайте меня внимательно, Петров, — продолжил он. — То, что случилось здесь, вас больше не касается. Не потому, что вы слишком много увидели, а потому что дальше это уже не ваша линия. Искать будут другие люди.

— Я понимаю.

— Это хорошо. Потому что некоторые на вашем месте начинают путать доступ с доверием. Не советую.

Разумно. Я просто промолчал.

— Сегодня вас снимут с объекта, — продолжил Князев. — Но там, куда вы едете, вам никто ничего объяснять заранее не станет.

— Чернов продавил?

Князев чуть дёрнул углом рта.

— Чернов высказал своё мнение. Наверху его услышали. На этом достаточно.

Я кивнул. Вчерашняя история с контейнером ускорила процесс, но не создала его с нуля. Решение по мне назревало и так.

— И ещё одно, — сказал Князев. — Не стройте из себя человека, которому теперь открыли все двери, Петров. Вас переводят туда, где от вас, возможно, будет больше пользы.

— Я понимаю.

— Надеюсь. Потому что полезные молодые люди чаще всего портят себе жизнь не глупостью, а слишком ранней самоуверенностью.

С этим было трудно спорить. При этом, он мог бы просто не говорить мне этого. В чём причина? Даже не уверен.

Я поднялся.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Не за что. Теперь собирайте вещи.

У двери Князев добавил, уже не глядя на меня:

— И запомните: наверху не любят ни суеты, ни самодеятельности.

— Учту.

А затем я вышел в коридор.

Волков ждал неподалёку. Курил у полуоткрытого окна, выпуская дым в светлое утро. Увидев меня, он молча кивнул, затушил сигарету и пошёл вперёд. Разговаривать ему сейчас явно не хотелось, а мне и не требовалось.

По пути мы столкнулись с Зориным.

Вчера он ещё пытался держать лицо. Сегодня лицо держало его из последних сил. Под глазами тень, воротник застёгнут криво, губы сжаты. Из тех людей, кто уже понял, что формально может уцелеть, но назад в прежний вес уже не вернётся.

Зорин скользнул по мне взглядом и хотел пройти мимо, но всё-таки остановился.

— Вас уже вызвали? — спросил он.

— Только оттуда. А вас?

Он явно хотел сказать что-то, но потом передумал. И правильно. Не тот момент, чтобы искать во мне сочувствие.

— Удачи, товарищ Зорин, — сказал я.

Он посмотрел жёстче.

— Если бы я полагался на удачу, то давно бы кормил червей.

Сурово.

И пошёл дальше. Быстрым шагом, будто надеялся обогнать собственное досье. Как по мне, он зря так пессимистично реагировал, судя по тому, что я услышал, его скорее принудят помогать с поисками и только. Никто не станет усложнять ему жизнь без веской причины.

Чернов нашёл меня сам. Уже у жилого крыла, когда я собрал вещи и застёгивал чемодан.

— Значит, забирают, — сказал он без приветствия.

— Похоже на то.

— И правильно. Здесь ты уже всё равно сделал больше, чем от тебя ждали, — говоря это, он кивнул в сторону, — Идём.

Он вошёл в мою временную комнату, прикрыл дверь и только тогда сел на край стола.

— Слушай внимательно, Иван. То, что произошло на объекте… Забудь обо всём.

— В смысле?

— В самом прямом. Не болтай, не лезь, не строй догадок вслух. Если сверху захотят — сами к этому вернутся. Без тебя не потеряются. Понял?

— Да. Я понимаю.

— Хорошо.

Чернов был бледнее обычного и раздражён сильнее, чем вчера, но мыслил по-прежнему ясно.

— Кстати, а куда меня везут? — спросил я.

— Не ко мне, увы. Но и не в Киев.

— Вы ведь знаете куда? Или…

Он качнул головой, всё же сказав мне.

— На площадку КБ-1.

Вот это уже звучало куда серьёзнее.

— Это серьёзное место?

— Именно, — сухо ответил он. — И там от тебя захотят не впечатлений, а результата. Так что можешь приберечь свой нрав.

— Спасибо за совет.

Он усмехнулся без веселья.

— Для тебя это, между прочим, хороший вариант. В Киеве ты бы ещё какое-то время крутился рядом. Там — уже нет... Там всё иначе, понимаешь? Там либо закрепишься, либо откатишься обратно так быстро, что сам удивишься.

— Обнадёживает.

— Я не для этого перед тобой распинаюсь, парень.

Он встал и подошёл ближе.

— Запомни, Ваня. Там людей впечатлять не надо. Там или понимают, что у тебя в голове, или очень быстро понимают обратное. Так что избавь меня от удовольствия потом краснеть за твои манеры.

— Постараюсь.

— Постарайся. И… Да. В крайнем случае, знаешь, куда вернуться.

— Благодарю за доверие, Борис Алексеевич.

Он ничего на это не ответил и вышел. Без прощаний. И это тоже было нормально. На дружбу мы оба не претендовали. Но, уверен, он был не прочь привлечь меня на свою сторону.

Впрочем, сейчас копаться в этом я не собирался.

К десяти станция окончательно переменилась. Люди ходили быстро, но молча. Связисты сворачивали временные линии. Двое техников под надзором вооружённого сержанта несли из аппаратной опечатанный ящик. С северного сектора сняли часть наружного освещения, будто само место уже старались вернуть к обычному виду.

Самое занятное заключалось в том, что на объекте прибавилось людей. И среди всех я выделил лишь троих, поскольку взял за привычку использовать рентген на каждом встречном.

Первого я заметил у КПП. По документам и нашивкам — обычный капитан МГБ, прибывший с усилением из Киева. Но стоило мне сместить спектр зрения и добавить микроконтроль, как маскировка рассыпалась. Под плотной тканью рубашки, на левой лопатке, чернила были вбиты под верхние слои кожи особым химическим составом. Там была арабская вязь, сплетающаяся в стилизованную рогатую голову.

Очень знакомый, характерный знак.

Голова Демона?

Но без ультрафиолета его было невозможно обнаружить.

Второго я выхватил среди связистов, сматывающих кабель, третьего — в группе людей в штатском, которые о чём-то тихо переговаривались.

У всех троих был один и тот же анатомический и технический «почерк». Во-первых, их костяшки и берцовые кости покрывала сетка микроскопических костных мозолей. Никаких следов рахита или военного недоедания — передо мной были идеальные, отточенные машины для убийства, чья физиология разительно отличалась от изношенных тел обычных работяг и фронтовиков.

Во-вторых, их сердечный ритм. На морозе, в обстановке всеобщей нервозности после ночного ЧП, их сердца бились с пугающей, нечеловеческой ровностью. Никаких скачков. Обычные люди так не дышат и не контролируют пульс.

Но интереснее всего было их оружие. На поясе каждый носил табельный ТТ, как и положено по уставу. Однако под штанинами, плотно примотанные к икрам, я разглядел тонкие клинки. Рентген показал, что они сделаны не из стали, а из плотного полимера или заточенной кости. Такое лезвие не найдёт ни один металлоискатель, и оно не звякнет при досмотре. А в левом коренном зубе у каждого темнела искусственная полость с крошечной капсулой. Цианид? Или фирменный токсин ордена?

Я медленно отошёл от стекла, чувствуя, как внутри зарождается холодный азарт. Сначала вампир, а теперь ещё и Лига Убийц?

Древний орден ассасинов, который в моём прошлом был лишь строчками из комиксов, в этом мире был вполне реален. И они пустили корни так глубоко, что спокойно носили погоны Министерства Госбезопасности? По крайней мере кто, если не они? Стали бы обычные шпионы носить такое оружие и выделяться арабскими отметками?

Вероятно, они здесь из-за К-31. И судя по звукам из леса, они уже взялись за дело всерьёз. Вопрос в том, зачем им нужен вампир? Или наверху знали с кем имеют дело?

В любом случае, Ра'с аль Гул умеет ждать. Уверен, наши пути ещё пересекутся.

Вскоре прибыли ещё машины.

Два грузовика, легковая машина, несколько человек в форме и двое в штатском. Работали быстро и молча. Никто не бегал, не задавал лишних вопросов. Они сразу забрали бумаги, потом ушли вниз, к старому сектору.

Из окна я видел, как сначала вынесли папки, потом узкий металлический ящик с пломбами, потом ещё два контейнера поменьше. Чуть позже повели Семёнова. Он шёл сам, без наручников. Но по тому, как он это делал, было понятно: вчерашняя ночь для него ещё даже не началась.

Зорина я больше не видел.

К одиннадцати Волков зашёл за мной снова.

— Пошли.

— Уже? Так быстро?

— А ты хотел прощальный оркестр?

— Чашечку чаю, может быть…

— Обойдёшься.

По крайней мере настроение у него точно поднялось. Да и у меня, не стану темнить, тоже.

Во дворе стояла уже другая «Победа». Водитель мне был незнаком. Рядом сидел сержант, судя по погонам — не из местных. На заднем сиденье оставили место для меня и Волкова.

Я убрал чемодан под ноги и сел. Дверца захлопнулась мягко, и через минуту мы уже выезжали за ворота.

Несколько минут ехали молча. Объект оставался позади — вышки, антенны, трубы, снег у бетонки. А ещё где-то там, охочий до человеческой крови монстр.

Волков смотрел в окно, потом всё же спросил:

— Спал?

— Ну, как сказать… Наверное, не больше вашего.

Он хмыкнул.

— По тебе что-то не видно.

— Молодой организм.

— Где-то я это уже слышал…

— Думаете, я хвастаюсь?

— Теперь уже думаю.

На том разговор и закончился.

До аэродрома довезли быстро. Там вообще никто не тратил время на лишние слова. Машина остановилась у бетонки, сержант вышел первым, взял мой чемодан, а Волков остался у открытой дверцы.

— Дальше не со мной, — сказал он коротко. — Тут тебя уже примут другие.

Я выбрался наружу. С полосы тянуло ветром и керосином. Где-то за ангарами надсадно ревел мотор.

— Ну что, товарищ Волков, — сказал я, поправляя воротник шинели. — Был рад… Спасибо за всё.

— Не скажу того же про тебя, но да ладно…

Он посмотрел на меня пару секунд, потом протянул руку.

— Смотри там, парень, голова-то вроде на месте… Прибереги язык для науки.

— Учту.

Рукопожатие у него было коротким и крепким. Без лишней теплоты, но и без прежней настороженности.

— Бывай, Петров, — сказал он уже тише.

— Постараюсь.

На этом мы и разошлись. Волков вернулся к машине, а меня повёл дальше тот самый сержант — лет тридцати, сухой и молчаливый. Фамилию его я узнал только по бумагам: Ковалёв.

Затем проверка документов, короткий проход по бетонке, ветер с полосы и транспортный Ли-2 с обледеневшим бортом. Под брюхом у него темнели следы старой копоти, у люка слегка облупилась краска. Внутри было тесно, прохладно и шумно. Скамьи вдоль борта, ремни, запах металла, масла и выстывшего сукна. Лететь в таком было неуютно, но зато без лишних разговоров. Мне в целом нравилось.

Полёт вышел долгим. Машину потряхивало, а гул моторов забивал всё остальное. Ковалёв почти сразу закрыл глаза и откинулся к борту, будто мог спать где угодно, хоть в грузовом отсеке, хоть на ящике с боеприпасами. Я тоже не тратил силы на беседы. Сидел, слушал, как дрожит обшивка, и смотрел в круглый иллюминатор на кашу облаков. В этом мире это был мой первый полёт, и довольно символичный. Не я выбирал курс, не я сидел у штурвала, да и машина сама по себе была словно из тех страниц, которые я когда-то листал как историк, а не как пассажир.

Очень приятное чувство. А ведь родное село было всё дальше и дальше… Благо, я уже отправил письмо домой.

К вечеру нас пересадили на другой транспорт уже под Москвой. Там всё прошло ещё быстрее: короткая проверка, бумаги без слов из рук в руки, новая машина и новый водитель. Ковалёв остался со мной — его задачей было довести меня до конечной точки и сдать лично.

Дальше поехали на северо-запад.

Шоссе было тёмным, лес по обе стороны стоял глухой стеной. Редкие посты пропускали нас без возни, будто номер машины знали заранее. Несколько раз я видел боковые дороги, уходящие в чащу, узкие, но вычищенные до чёрного льда. В такие обычно уезжают не за дровами.

Ближе к утру машина свернула с основной трассы на более узкое шоссе. Сначала пошли сосны. Потом вдоль дороги потянулся высокий забор с двойным рядом колючки поверху. Ровная, спокойная основательность. Это место строили не на месяц и не на случай аврала.

Атмосфера соответствовала. Чужие сюда не попадали, а свои, судя по всему, давно привыкли держать язык за зубами.

На проходной я успел заметить раскрытый журнал. В графе прибытия стояло коротко: КБ-1.

За воротами уже открывался другой мир. Два длинных корпуса из тёмного кирпича, широкий административный блок с высокими окнами, гаражи в стороне, водонапорная башня, мачты связи, аккуратно расчищенные дорожки между зданиями. Всё без архитектурной красоты, зато с той правильной советской добротностью, которая сразу давала понять: деньги сюда пускали не на фасад, а на дело. Даже снег здесь лежал иначе — ровными валами вдоль тротуаров, будто и его уложили по плану.

На КПП нас ждали заранее. Ворота открыли почти сразу. Один из охранников только сверил бумаги, второй мельком посмотрел на меня и посторонился.

Дальше машина медленно пошла по внутренней дороге. Я смотрел по сторонам и уже понимал, чем это место отличается от станции. Там всё держалось на режиме, спешке и страхе допустить ошибку. Здесь чувствовалось другое — размер, деньги, люди и задачи, для которых строят не времянку, а целый закрытый мир. Даже воздух был иным: угольное отопление, электрика, горячий металл, лак, нагретая изоляция, что-то лабораторное и очень дорогое по советским меркам.

Признаюсь, я был под большим впечатлением. Ведь меня направили в самое сердце советской ракетной программы!

А затем у главного корпуса нас встретили двое…

_________

*Ли-2 — советский военно-транспортный и пассажирский самолёт, лицензионная версия американского Douglas DC-3. До 1942 года выпускался под обозначением ПС-84; в войну и после неё широко использовался как транспортный самолёт в ВВС и гражданской авиации СССР.

___________

Уже вышли 25-26-27-28-29 главы! (Подробнее в примечаниях автора)