У главного корпуса нас встретили двое.

Первый — майор с папкой под мышкой, сухой, лысеющий, с тем типом лица, который не запоминается ровно до тех пор, пока он не открывает твоё личное дело. Второй — инженер в гражданском пальто, высокий, сутулый, с глубоко посаженными глазами и руками человека, который всю жизнь имел дело не с бумагами, а с железом.

Ковалёв остановился первым, коротко представился, передал бумаги. Майор пролистал верхний лист, сверил мою фамилию, дату, отметку о маршруте, потом поднял взгляд.

— Петров Иван Петрович?

— Так точно.

— Хм, — майор осмотрел меня с ног до головы. Впрочем, к такому я уже привык. Даже инженер невольно задержал взгляд на моих габаритах. Но пока говорил только майор. — Следуйте за нами.

Внутри было тепло. Батареи работали, окна не тянули, полы были натёрты до тусклого блеска. По коридору тянулась ковровая дорожка, двери шли подряд — матовое стекло, таблички с номерами, местами красные лампочки над косяками.

— Чемодан оставите внизу, — сказал майор, не оборачиваясь. — После оформления получите комнату.

— Так точно.

Затем мы прошли в небольшой кабинет с двумя сейфами, портретом Сталина, зелёным сукном на столе и двумя стульями. Там меня ждали новые бумаги.

Ещё одна сухая строчка про ответственность за разглашение? Читал я быстро, подписывал тоже. Майор следил не за текстом, а за моим лицом. Видимо, проверял, когда именно я начну нервничать.

Не дождался.

— Хм-м… — он собрал листы, прижал их пресс-папье и только после этого сказал: — Временный пропуск в сектор получите сегодня. Личное дело и киевские материалы Первый отдел уже принял. Расширение местного допуска — после оформления на месте. За пределы жилой зоны и закреплённого сектора без сопровождения не выходить. Вопросы?

— Всего один, товарищ майор. К кому я прикомандирован?

Майор перевёл взгляд на инженера в пальто. Тот ответил сам:

— Пока ко мне. Дальше узнаете.

Голос у него был негромкий, но очень ясный.

— Как мне к вам обращаться? — спросил я.

Майор чуть дёрнул щекой, но инженер спокойно ответил:

— Лебедев. Николай Александрович.

— Приятно познакомиться.

На этом оформление закончилось. Майор забрал Ковалёва с бумагами, а меня повёл Лебедев.

Мы шли по коридорам, потом по переходу между корпусами. За стеклом мелькали комнаты с чертёжными досками, высокими стеллажами, катушками кабеля, стойками приборов и людьми в халатах поверх пиджаков. Где-то тихо щёлкали реле. Где-то шёл спор — не громкий, но довольно ожесточенный, по-настоящему технический. Где-то пахло канифолью и горячим текстолитом.

Вот тут уже становилось ясно, чем это место отличается от всего, что я видел прежде.

Масштабом задачи.

Здесь не чинили отдельный узел, не копались в теориях ради самих теорий, не латали чужую халатность на устаревшем оборудовании и не спасали локальный объект от собственной неразберихи. Здесь строили систему. Огромную и чертовски дорогую. Такую, которую создают не ради отчёта в конце квартала, а потому, что провал был недопустим.

Лебедев, похоже, почувствовал мой взгляд по сторонам и бросил, не оборачиваясь:

— Смотри, глазами тут ничего не подожги.

— Хах, скажете тоже… Я просто под большим впечатлением.

— Разумеется. Осматривайся, но не забывай, что у нас здесь не экскурсия.

Тоже верно.

На лестничной площадке второго этажа мы свернули налево. Здесь людей было меньше, а двери заметно толще. И таблички рядом… Никаких громких названий. Только номера, шифры и короткие обозначения.

У одной двери Лебедев наконец остановился.

— Подожди здесь.

Он вошёл без стука. Я остался в коридоре. Дверь закрылась, но для меня это мало что меняло.

— Из Киева? — спросил незнакомый голос. Старше Лебедева, спокойнее.

— Да. Тот самый, Петров, — ответил Лебедев.

— Как он тебе? Не слишком зелёный?

— Молодой, но вроде с головой.

Короткая пауза. Шелест бумаги.

— Посмотрим, — сказал первый голос. — Нам здесь очередной Ландау ни к чему.

Через минуту дверь открылась.

— Заходи, — бросил Лебедев.

Кабинет был просторный, но без роскоши. Большой стол, карта на стене, несколько папок, пепельница, лампа под зелёным колпаком. У окна стоял невысокий сухой мужчина лет пятидесяти в тёмном костюме и без халата. Лицо я узнал сразу.

Александр Андреевич Расплетин.

Живой, настоящий, без журнальной пыли и без музейной рамки.

Я прислушался к его сердечному ритму. Это был мотор смертельно уставшего человека. Пульс был неровным, с заметной аритмией, выдававшей запредельные перегрузки.

Рентгеновский взгляд скользнул глубже. В легких темнели характерные пятна — многолетний стаж курильщика, а на столе пачка — «Герцеговины Флор». Сосуды головного мозга были спазмированы, вероятно от хронического недосыпания и постоянного ментального напряжения. Каждое его движение, каждый поворот головы скорее всего давались ему через боль в суставах.

Этой встречи уже было достаточно, чтобы понять, куда именно меня занесло. Буквально в самый нерв «Беркута», туда, где большая техника уже давно шла рука об руку с большой политикой. Именно здесь работал сын Лаврентия Берии, и сам Берия возвышался над всем сверху.

Можно даже сказать, что меня занесло в зону действия проснувшегося вулкана. От этого, признаюсь, я был взволнован.

Александр Андреевич не тянул с паузой.

— Иван Петрович?

— Так точно.

— Садитесь.

Я сел. Лебедев остался у двери.

Расплетин не листал досье напоказ и не играл в начальственную тишину. Он просто смотрел. Спокойно, внимательно, без всякой попытки подавить. И от этого было даже не по себе, а интересно.

— О вас у нас уже сложилось несколько мнений, — сказал он. — Часть из них восторженные… Это плохо. Часть подозрительные. С этим, как ни странно, уже лучше. Но я предпочитаю проверять сам.

— Разумный подход.

— Не нужно острить, юноша. Здесь это мало помогает.

— Учту.

Он подвинул ко мне папку, не раскрывая.

— В Киеве вы хорошо показали себя на лабораторной работе. На объекте — в полевых условиях. Это два разных качества. Но ни одно из них меня пока не устраивает полностью.

— Почему?

— Потому что лаборатория без системы бесполезна, а система без дисциплины разваливается. Нам нужны люди, у которых одно не мешает другому.

Это уже был разговор по делу.

— И что вы хотите проверить сейчас?

— Способны ли вы приносить пользу здесь, а не только производить впечатление внизу, где каждый второй рад любому нестандартному ответу.

Расплетин сел, открыл папку и вынул один лист.

— Задача у вас простая. Один из стендов сопровождения после прогрева начинает терять устойчивость по каналу. Не катастрофически. Но достаточно, чтобы при реальной нагрузке получить дрейф и ложную коррекцию. Люди спорят уже второй день. Одни грешат на лампы. Другие на питание. Третьи на монтаж и компоновку. Я хочу понять, куда первым посмотрели бы именно вы.

— На схему, и на монтаж, разумеется.

Уголки губ Расплетина дрогнули.

— Допустим...

Я кивнул, продолжив мысль:

— Если неисправность проявляется только после прогрева, значит смотреть надо не на то, что мёртвое и постоянное, а на то, что меняется по температуре. Контакт, тепловой уход узла, паразитная ёмкость, утечка по изоляции, поведение жгутов, экранировка, механика крепления. Без монтажной раскладки половина таких разговоров не имеет смысла.

Расплетин кивнул.

— Хорошо. Теперь пойдёмте.

*

Лаборатория располагалась этажом ниже. Большой зал, поделённый шкафами и стойками на несколько рабочих зон. У стены — стеллажи с приборами, у окон — столы с чертежами, ближе к центру — сам стенд. Не целый монстр, конечно, а испытательная часть, но и этого хватало, чтобы обычный институтский практикант просто стоял и молчал.

Трое инженеров, двое техников и один усталый старик в очках уже ждали у установки. По выражениям лиц было ясно: слух о моём прибытии прошёл впереди меня и никого особенно не обрадовал.

— Это Петров, — коротко сказал Расплетин. — Будет смотреть вместе с вами.

Крепкий мужчина лет сорока пяти, с жёстким подбородком и руками сборщика, а не кабинетника, окинул меня скептичным взглядом.

— Вместе с нами или вместо нас? — спросил он.

— Пока что вместе, — ответил Расплетин. — Соколов, включайте.

Соколов дёрнул плечом и кивнул технику.

Стенд ожил. Сначала тяжёлый гул питания. Потом ровнее зазвенели вентиляторы. На панели загорелись лампы. Где-то в глубине зашипела высоковольтная часть. Осциллограф дал первую линию. Следом — вторую.

Я молча наблюдал.

Пахло горячим лаком и пылью, которую не успели выжечь до конца. Чуть правее основной стойки тонко посвистывал трансформатор. В другом углу трещал плохо затянутый кожух. Но это было не то — слишком мелко. Настоящая проблема сидела глубже — в ритме работы. Слишком правильная картинка на холодную, а потом едва заметное смещение фазы, как будто кто-то очень аккуратно подталкивал систему в сторону и ждал, когда она сама дойдёт до ошибки.

— Сколько минут до ухода? — спросил я, быстро включившись в дело.

Соколов скривился.

— Восемь-десять. Иногда двенадцать. Если повезёт.

— Не выключайте. Дайте принципиальную и монтажную.

— Хм? — он явно хотел съязвить, но всё же протянул листы.

Я быстро пробежал глазами сначала принципиальную, потом раскладку. Этого уже хватило, чтобы насторожиться.

— Где у вас силовая часть относительно линии обратной связи? И как реально пущен жгут — по монтажу или…?

Старик в очках поднял голову первым.

— За перегородкой. А что до жгута — там уже смотрели. Ничего особенного… И питание смотрели. И лампы меняли.

— Жгут вскрывали?

— Нет. Только прозванивали.

Я кивнул.

— Тогда всё понятно.

Соколов усмехнулся без радости.

— Слишком быстро.

— Не слишком. Если на холодную всё в допуске, а после прогрева канал начинает ползти, значит проблема не в красивой теории, а в том, что у вас физически меняется поведение узла. Либо тепловой уход, либо наводка, либо утечка там, где её не ждут.

И как раз в этот момент линия на экране дрогнула.

Незаметно для обычного глаза. Для моего — вполне.

— Вот, — указал я. — Пошло.

Расплетин шагнул ближе. Лебедев подошёл с другой стороны. Соколов уже не смотрел на меня — только на экран.

Я положил палец на монтажный лист.

— Вот здесь силовой жгут идёт слишком близко к сигнальному. На холодную это ещё давится. После прогрева меняется фон, изоляция, паразитная связь — и канал начинает плыть. Не обязательно это единственная причина, но начинать надо отсюда. Вскройте кожух. Временно отведите силовой жгут наружу и пустите его в обход, подальше от сигнального. Просто как пробу.

Соколов ещё секунду стоял неподвижно.

— Мы уже думали про монтаж, — сказал он.

— Думали, но не проверили, так? — ответил я.

Он мрачно посмотрел на меня, потом коротко бросил технику:

— Ключ. И не стой столбом.

Через три минуты стенд был раскрыт. Ещё через пять жгут отвели в сторону временно, почти на живую нитку. Запустили снова. И, конечно, подождали.

Линия на экране поплыла куда позже и заметно слабее.

Старик в очках тихо выругался.

Соколов выпрямился, посмотрел на меня уже без вражды, но и без всякой симпатии.

— Значит, не лампы… Хм! И не только питание, — сказал он.

— Питание я бы всё равно добил до конца, — ответил я. — Но основное сидит здесь. Компоновка лезет в канал.

Один из техников фыркнул. Лебедев впервые за всё утро усмехнулся открыто. Даже Расплетин позволил себе едва заметно дрогнуть лицом.

Соколов мрачно кивнул.

— Ладно. Твоя взяла.

И это, пожалуй, было лучшей похвалой, на которую я мог здесь рассчитывать.

Расплетин, явно в приподнятом настроении, посмотрел на часы.

— Ну… На сегодня достаточно. Лебедев, оформите ему временное место в секторе и доступ к материалам по стенду. Но не ко всему, — добавил он, переведя взгляд на меня. — Для начала к тому, что потребуется.

— Понял, — ответил Лебедев.

— Соколов, — продолжил Расплетин, — завтра с утра дадите ему полный разбор по узлу и всё, что накопилось по сбоям за последние две недели. Пусть смотрит.

Соколов явно хотел поспорить, но передумал.

— Хорошо.

Расплетин собрал листы, потом посмотрел на меня снова.

— Петров.

— Да?

— Здесь вас никто не будет нянчить. И восхищаться тоже не станет. Если полезны — останетесь. Если нет — ошибку исправят быстро. Вам это понятно?

— Более чем.

— Отлично. Тогда работайте.

Он вышел первым. За ним будто бы ушла и лишняя возможность болтать.

Лебедев закрыл за ним дверь и повернулся ко мне.

— Значит так, Петров… Комнату тебе предоставят во втором корпусе. Подъём в шесть тридцать. В восемь уже здесь. Опоздаешь один раз — запомнят. Опоздаешь второй — вылетишь.

— Сурово.

— А ты как думал? Это тебе не кружок радиолюбителей.

Он протянул мне временный пропуск — серую карточку с печатью и шифром сектора.

— И ещё, Петров… Не воображай, будто первое попадание в точку делает тебя местным гением. Здесь каждый второй умеет то, за что в другом месте тебя на руках бы носили.

— Это замечательно. Значит, мне будет не скучно.

Лебедев покачал головой.

— Вот за это тебя и хочется заранее пристрелить. Один твой вид… Эх. Ладно. Пошли, покажу, где ты теперь будешь жить.

Тон у него был уже не таким сухим, как раньше. Не дружеским, конечно. Но и не чужим.

*

Когда мы вышли из лаборатории, по коридору уже тянулись утренние запахи столовой — хлеб, каша, крепкий чай.

Во втором корпусе было проще. Уже не витрина КБ, а рабочее нутро. Узкие коридоры, запах свежей краски на подоконниках, штукатурки и лака. Здесь жили, а не демонстрировали уровень ведомства.

— На первое время хватит, — сказал Лебедев, когда мы остановились у двери с номером. — Комната маленькая, зато своя. Вещи потом принесут.

Он открыл дверь ключом.

Внутри всё было просто: железная кровать, тумбочка, стол, два стула, шкаф и умывальник с эмалированным тазом. На подоконнике стояли графин с водой и гранёный стакан. У стены — батарея, всё ещё тёплая после ночи.

Ничем не хуже моего прежнего места обитания. Хотя, здесь явно было светлее.

— Осмотришься, приведёшь себя в порядок и через сорок минут — обратно в сектор, — продолжил Лебедев. — Столовую покажу по пути. На сегодня с тебя хватит впечатлений.

— Понял.

Он задержался у двери, будто хотел что-то добавить, но всё же сказал проще:

— Послушай… Иван. Не дёргайся раньше времени. Здесь сначала долго смотрят, а уже потом решают, и часто очень быстро.

— Я понимаю. Мне интересно… А если бы я ошибся у стенда?

Лебедев пожал плечом.

— Тогда прожил бы в этой комнате дня три. Максимум четыре. Потом бы тебя отправили обратно, а мы бы забыли твою фамилию уже через час.

Это прозвучало спокойно, почти буднично. Зато честно.

— Честный подход.

— А тебе сейчас только это и полезно.

Он ушёл, а я остался один.

Несколько секунд я просто стоял посреди комнаты, не двигаясь. За окном светлело подмосковное утро. Где-то внизу хлопнула дверь. В соседнем коридоре кто-то негромко выругался на заевший замок. Из дальнего крыла донёсся металлический стук. Люди двигались быстро, с папками, с футлярами приборов, с рулонами бумаги под мышкой.

Никто не болтал просто так. У каждого было своё дело. Но при этом всем были полны жизни.

Словно идеальный, живой организм.

Мне это нравилось. Это давало стойкое ощущение, что будущее будет светлым, и достижимым. Даже небо в этом месте казалось более ярким, чем там, в Киеве.

Здесь можно было не играть в чудо из деревни, не изображать полезного мальчика и не ждать милости. Здесь нужно было приносить результат. Быстро, точно и без истерик. По крайней мере я в это верил. Это место будто вынуждало верить.

Я накрыл весь КБ-1 своими чувствами и не смог сдержать улыбки.

«Удивительно».

Я невольно взглянул в сторону дальних мачт. За ними тянулась огромная, несломленная страна…

И теперь у меня под рукой оказался не просто шанс, а место, с которого её действительно можно было изменить.

________

*КБ-1 — закрытое конструкторское бюро, сформированное в 1950-м году на базе СБ-1 как головной разработчик системы ПВО Москвы «Беркут». Главными конструкторами были С. Л. Берия и П. Н. Куксенко, заместителем главного конструктора — А. А. Расплетин.