Объект запирали быстро и без лишнего шума.

Через минуту после приказа Князева здесь стало тише, чем до пролёта. Только теперь это была не рабочая тишина, а служебная — та, после которой начинаются объяснительные, допросы и чья-то очень неудачная карьера.

Семёнова увели первым. Волков даже не взял его под локоть. Просто встал рядом и тихо сказал:

— За мной.

Семёнов побледнел и пошёл, стараясь не смотреть по сторонам.

Я проводил его взглядом и снова посмотрел на раскрытый узел. Грубая правка держалась. Для сегодняшнего пролёта — достаточно. Для нормальной работы — уже нет. Но техника хотя бы не врала из принципа. С людьми было сложнее.

Контрольный борт подняли не ради красивой отметки в журнале. Такие пролёты и нужны затем, чтобы станция показала себя на живой цели. И именно в этот момент её чуть не уложили.

После киевской комиссии и демонстрации моего узла меня уже вели к реальной работе, просто без лишних объявлений. На объекте с ночи тянулась обычная для таких мест спешка: после переноса антенны станцию лихорадочно доводили к контрольному пролёту, проверяя, выдержит ли она живую цель, а не лабораторную картинку. Именно в этой спешной правке кто-то и заложил проблему — не грубо и не в лоб, а так, чтобы всё выглядело как обычная сырость опытной техники.

— Петров, со мной, — приказал Князев.

Мы вышли из аппаратного зала в соседний кабинет. Маленький, вытянутый, с длинным столом, картой района на стене и двумя телефонами: обычным чёрным и ещё одним, светло-серым, без диска, на отдельной линии. В углу гудела печка.

Князев не сел сразу. Снял перчатки, положил их на стол и посмотрел на меня.

— Сразу обозначим, Петров. Вы здесь не для того, чтобы играть в следователя. Сидите, слушаете и открываете рот только там, где речь идёт об узле, аппаратуре или ночной правке. Всё остальное — не ваше дело. Это ясно?

— Более чем, — согласился я.

— Хорошо.

Только после этого он перевёл взгляд на остальных.

— Теперь коротко. Что мы имеем?

— Что мы имеем? А я вам скажу… Мы имеем станцию, которую едва успели вытащить из ямы, и человека, который исчез до закрытия объекта, — мрачно процедил Зорин.

— И узел, который испортили не случайно, — точно подметил Чернов.

Князев кивнул Волкову.

— Семёнова сюда.

Лейтенант вышел. За дверью сразу стало тихо. Чернов, опершись ладонями о стол, повернулся ко мне вполоборота.

— Всё-таки считаешь, что Карасёв — не главный?

Меня этот вопрос насторожил, но я спокойно ответил, не показав этого:

— Считаю, что человек, который лазил в узел, понимал не только монтаж. Он понимал, как схема поплывёт после прогрева и как её потом начнут лечить не там, где надо.

— То есть? — спросил Зорин, явно уже через силу.

— То есть он работал не только с железом. Он работал с вашими привычками и знал их заранее.

Подполковник ничего не ответил, но лицо у него стало ещё тяжелее.

Вскоре дверь открылась. Волков ввёл Семёнова.

Тот выглядел хуже, чем в аппаратной. Не потому, что его успели напугать — просто за последнее время он понял слишком многое. А понимание на таких объектах часто действует сильнее угроз.

— Садитесь, — сказал Князев.

Семёнов сел на край стула.

— Фамилия, должность, смена.

— Семёнов Николай Павлович… — мужчина явно нервничал, но старался быть собранным, — Старший техник аппаратного зала. Смена… Ночная смена.

— Кто был с вами на смене?

— Карасёв. И ещё Савчук, дежурный по силовой части, но он внизу, в машинном… И…

— Кто после полуночи открывал согласующий узел?

Семёнов сглотнул.

— Я и… Карасёв.

— По чьему распоряжению?

— А, распоряжения не было! Карасёв сказал, что утром всё равно начнут с этого узла и лучше сейчас проверить.

Чернов очень медленно поднял голову.

— Я такого распоряжения не давал.

Семёнов тут же опустил голову:

— Я… Понимаю. Теперь понимаю.

— А ночью, значит, не понимали? — тихо спросил Волков.

Семёнов дёрнулся.

— Он говорил уверенно. И… не первый день же вместе работаем. Я правда не думал, что…

— Дальше, — оборвал Князев.

— Ну… Дальше… Мы открыли узел. Посмотрели. Карасёв потом сказал, что надо сверить после переноса линии... Ну и полез сам. Я держал лампу, потом сходил за перечнем в мастерскую.

— Надолго? — спросил Волков.

— Минуты на три. Может, на четыре… Точно не помню.

— Когда вернулись?

— Когда вернулся, он… Ну, Карасёв, уже крышку ставил обратно.

Чернов подался вперёд.

— Один?

— Ну да.

— И вы не спросили, что именно он там делал?

Семёнов замялся.

— Спросил… А он мне сказал: ерунда, поджал, где поплыло. Что-то в этом роде…

— И вы поверили, — сухо произнёс Князев. То был явно не вопрос.

Семёнов промолчал.

— Что было после этого? — снова надавил Волков.

— Потом ещё… — он запнулся. — Потом я отходил…

— Куда?

— В курилку. Там, за складом.

Зорин прикрыл глаза.

— Во время ночной проверки секретного узла.

— Там уже почти всё было закончено, клянусь, — торопливо оправдывался Семёнов. — Карасёв сказал, что сам закроет!

— Сколько вас не было? — спросил Князев.

— Минут десять. Может, меньше. Да, точно меньше!

Вот теперь картинка становилась полезной.

Не потому, что Семёнов был хитёр. Наоборот. Потому что он был именно таким, каким и должны пользоваться: уверенным в мелочах, слабым в дисциплине и очень зависимым от чужого тона.

Князев повернулся ко мне.

— По вашему профилю здесь что-нибудь есть?

Я чуть помедлил с ответом, прикинув пару мыслей, после чего сказал:

— Если Семёнов не врёт, то Карасёв получил у узла минимум несколько минут один. Этого вполне достаточно, чтобы аккуратно заменить элемент и закрыть крышку без спешки. Однако, недостаточно для того, чтобы придумать такую правку на месте. Значит, либо он шёл к узлу уже с готовым решением, либо это решение ему кто-то дал заранее.

Семёнов быстро поднял голову, словно ухватив свой шанс.

— А, точно! Я вспомнил. Он был… какой-то странный. Не как обычно… какой-то слишком увлечённый, что ли...

— Нервничал? — спросил Волков.

— Нет. Скорее, наоборот... Будто знал, что делает. На него это было непохоже.

Князев кивнул.

— Хорошо. Что ещё?

Я помедлил, потом спросил:

— Могу я задать ему один вопрос?

Князев посмотрел на меня.

— Только по делу.

Я повернулся к Семёнову.

— Когда вы вернулись к узлу, табаком от него пахло?

Он нахмурился.

— В смысле?

— В прямом. Карасёв курил?

— Ну да. Как обычно. А что?

— Что именно он курил?

— «Беломор», кажется…

Я покачал головой.

— Ты ошибаешься.

В комнате сразу стало тише. Зорин раздражённо дёрнул плечом.

— К чему вы клоните, Петров?

— Я поясню, товарищ подполковник, — повернувшись к нему, я сказал, — От вскрытого узла в аппаратной тянуло не «Беломором». Табак был крепче и слаще. Значит, возле узла вполне мог быть кто-то ещё.

Семёнов побледнел.

— Я никого не видел!

— Конечно не видели, — фыркнул Волков. — Вас там не было аж десять минут!

Это было точнее любого окрика. Семёнов сжался окончательно.

Князев встал.

— Закончили. Семёнова отдельно. Без камер и без разговоров с остальными. Он мне ещё понадобится.

Волков кивнул и вывел техника. Когда дверь закрылась, Зорин наконец сказал то, что должен был сказать раньше:

— Простите, товарищ полковник, но я всё ещё не в восторге от того, что посторонний сидит у меня на внутреннем разборе!

Князев даже не посмотрел на него.

— Это не внутренний разбор, товарищ подполковник. Это момент, в котором ваш объект чуть не провалил контрольный пролёт, а один из ваших людей пропал. И посторонний, как вы выразились, за одно утро увидел в узле больше, чем ваши специалисты за двое суток. Поэтому он остаётся здесь под моим контролем и говорит только там, где полезен. Вас это должно не раздражать, а унижать. И желательно — с пользой.

Зорин побледнел, но смолчал.

Чернов, не скрывая усталой злости, провёл ладонью по лицу.

— Дальше надо смотреть мастерскую и инструмент…

— Почему именно инструмент? — спросил Князев.

На этот раз я ответил только после его взгляда.

— Потому что человек, который лез в узел, работал привычным жалом. Явно не чужим. А такие вещи обычно всплывают не в журнале, а в том, чего недостаёт на месте.

Князев коротко кивнул.

— Отличное замечание, Петров. И про «Беломор»… Хорошо. Идём.

Мы вышли в коридор уже без лишних слов. После закрытого кабинета объект ощущался иначе: уже не как военная часть с нервным утром, а как механизм, который сам себя зажал в стальные тиски. По полу тянуло сыростью от растаявшего снега, где-то в глубине корпуса сухо звякнул телефон, потом ещё один. Гул аппаратной за стеной не стихал, но теперь в нём слышалось что-то почти человеческое — усталое, раздражённое, напряжённое.

Инструментальный блок находился этажом ниже, рядом с мастерской и складом мелкой оснастки. Помещение оказалось узким, жарковатым, с низким потолком, бледной краской на стенах и стойким запахом машинного масла. На стене висели аккуратно размеченные силуэты отвёрток, ключей, плоскогубцев, щупов. Порядок был почти образцовый. Такие комнаты всегда стараются держать в идеале. Именно поэтому в них легче всего видно, когда кто-то решил поиграть не по правилам.

Дежурный кладовщик уже ждал нас у стола. Полный, сонный, с опухшими веками и лицом человека, которого выдернули из привычного ритма, но ещё не успели окончательно напугать. Увидев Князева, он сразу выпрямился.

— Журнал выдачи, — сказал полковник. Хотя, как и любое его слово, звучало скорее, как приказ.

Тот молча протянул толстую тетрадь. Чернов взял её первым, быстро пролистал страницы и недовольно скривился.

— Таа-ак... Рубцов брал набор в девятнадцать сорок. Савчук взял измерительный щуп. Семёнов — лампу, а Карасёв… — он замолчал, пробежал взглядом ещё раз, — Карасёв ничего не брал!

— А должен был? — спросил Зорин, хотя по его тону было ясно, что ответ он уже знает.

— Если он лез в согласующий узел, он должен был что-то взять, — сказал Чернов.

Я тем временем смотрел не в журнал.

На стене, среди выстроенного инструмента, было одно пустое место. Слишком узкое для обычной отвёртки, слишком длинное для часовой, с характерным изгибом ручки у тени. Пустота на таком стенде всегда заметнее, чем сам предмет.

«Любопытно».

Я шагнул ближе.

— А здесь что висело?

Кладовщик моргнул. Но ответил, как по инструкции.

— Тонкая монтажная отвёртка. Из малого набора.

— И где она сейчас?

— Должна быть в аппаратной… Или у Семёнова. Может, не успели вернуть?

Я покачал головой. Чернов подошёл ко мне и тоже посмотрел на стену.

— Точно. На место её не вешали.

Князев повернулся к кладовщику.

— В журнале выдачи она есть?

Тот торопливо наклонился к тетради, перелистал ещё раз и побледнел.

— Н-нет.

— У кого ключи от блока? — спросил Волков.

— Ну… Как бы… У меня. У дежурного по объекту. И… — он замялся.

— И? — очень спокойно уточнил Князев.

Но это подействовало.

— И у старшего инженера смены.

— Кто был старшим этой ночью? — тут же спросил Чернов.

Кладовщик сглотнул.

— Карасёв…

Вот теперь картинка стало намного яснее. Не окончательно, но уже хоть что-то. Карасёв получал не просто случайный доступ. Ночь, ключ, узел, несколько минут один, уверенный тон с Семёновым — слишком много удобных совпадений для одного техника второго звена.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил я.

Кладовщик перевёл взгляд на меня, будто до этого не считал нужным замечать моё присутствие.

— Ну… Как бы… Перед рассветом, кажется. Заходил сюда…

— За чем?

— Взял ватник из запасных. Сказал, что в антенный сектор пойдёт. Там же ветер, холодно.

— А шинель? — спросил Волков.

— Не знаю. А что? На нём не было шинели. Да… Это я точно помню!

Чернов сразу поднял голову.

— Чужой ватник?

— Наш, складской.

Зорин нахмурился.

— Зачем ему складской ватник, если собственная шинель в казарме?

— Затем, что в складском ватнике человека труднее опознать издали. Особенно на тёмном снегу и между корпусами, — произнёс я в ответ.

Волков коротко кивнул.

— Или если он шёл не там, где положено ходить в форме.

Князев закрыл журнал. Он явно пришёл к какому-то выводу.

— Северный сектор, — сказал он. — Где находиться старый коллектор к антенному полю?

— За техсараем, — ответил Зорин. — Но там давно ничего интересного. Кабельный ход закрыт с осени… Вы же не думаете, что…

— Пока нет, — сухо перебил полковник, — Для начала проверим.

Мы вышли наружу через боковой выход. Мороз уже не кусал, как на рассвете, но держался цепко. Небо было светлое, но без солнца. Снег под сапогами хрустел сухо, как тонкое стекло. По вышкам шёл усиленный караул. Собаки где-то впереди коротко, раздражённо взлаивали. Объект теперь смотрел не наружу, а внутрь себя.

Шли быстро. Первым — Волков, чуть левее дорожки. За ним проводник с овчаркой. Потом Князев, Чернов, Зорин и я. Это тоже говорило о многом. Меня уже не убирали с маршрута как лишнего свидетеля, но и не забывали, что я здесь по чужой воле и под чужим глазом.

— Не нравится мне, что ты идёшь с нами, — не оборачиваясь, бросил Волков.

— Мне тоже много что не нравится, — ответил я. — Но сейчас это не главная проблема.

— Не умничай.

— Тогда не начинайте разговор первым.

Он промолчал. Для Волкова это уже было почти проявлением уважения. Да и я понимал причину его раздражения.

За северным сектором территория становилась заметно грубее. Кончались более-менее ухоженные дорожки, начинались обледеневшие бетонные плиты, ржавые таблички, канавы с кабельными коробами и старые служебные постройки, на которые обычно не смотрят, пока всё работает. Метрах в двадцати от сетки виднелся низкий технический сарай, а чуть дальше — прямоугольный люк коллектора, наполовину занесённый снегом.

Овчарка сразу взяла след. Натянула поводок и коротко, хрипло рыкнула.

— Взяла, — сказал проводник.

Волков присел у люка. Я подошёл ближе и посмотрел на снег вокруг. Картина была уже не идеальной, но понятной: один человек подошёл первым. Второй появился позже, легче по весу. У люка они задержались. Потом снег был сбит, словно там несколько секунд работали быстро и без аккуратности.

— Двое, — сказал я.

Зорин тут же покосился на меня.

— Это и без вас видно.

— Тогда странно, что вы не сказали это первым, — отозвался я с безразличием. Хотя, после того что увидел в глубине, настроение было уже ни к чёрту.

Чернов, кажется, едва слышно хмыкнул.

Волков тем временем уже тянул люк вверх. Замок был сорван не грубо, а умело: дужку вывели из посадки тонким инструментом, потом поставили обратно для вида. Та же манера, что и в узле. Человек работал аккуратно. Привычно. И, главное, без паники.

Из-под крышки дохнуло сыростью, кабельной пылью и тем холодным, подвальным воздухом, который пахнет бетоном, железом и чем-то давно забытым.

Проводник посветил вниз фонарём.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Волков очень тихо выругался.

— Что там? — спросил Князев.

Лейтенант не ответил сразу. Просто ещё сильнее наклонился, вглядываясь вниз. Потом медленно сказал:

— Человек.

У Зорина дёрнулась щека. Чернов мгновенно побледнел, но ничего не сказал.

Я стоял молча. Мне давно всё было прекрасно видно. На нижней площадке между кабельными лотками и мокрой стеной темнело тело.

Ватник, рука подвернута, голова неловко запрокинута к бетонному краю. И сапоги.

Карасёв.

Никто не двигался ещё секунду-другую. Конечно, не из-за страха. Скорее из-за того самого служебного оцепенения, которое приходит раньше приказа, когда факт уже ясен, а порядок действий ещё нет.

Князев заговорил первым:

— Волков, спускайся.

Лейтенант спрыгнул в коллектор. Свет фонаря качнулся по мокрой стене, по кабелю, по плечу мёртвого человека. Снизу донёсся короткий скрежет сапога о бетон.

Я уже и без того знал главное. Пульса не было.

Уже было слишком поздно.

Волков не сразу поднял голову. Сначала присел ниже, коснулся шеи, а потом выпрямился.

— Карасёв, — сказал он. И после короткой паузы добавил: — Он мёртв.

Вот над этим уже стоило как следует подумать.

___________

На бусти уже вышли 22-23-24-25-26 главы!