Несколько секунд после сообщения из аппаратной никто не двигался.

Это была та самая пауза, во время которой люди ещё надеются, что сейчас выяснится ошибка связи, чья-то оговорка, чужая спешка. Что контрольный борт не мог подняться раньше срока. Что неприятность всё ещё можно отложить на десять минут и превратить в бумагу.

Потом Зорин рявкнул так, что даже гул стоек будто стал тише:

— По местам!

Аппаратный зал ожил мгновенно. Кто-то сорвался к пульту, кто-то к столу оператора, кто-то к телефону. Чернов уже тянулся к внутренней связи. Волков отлип от стены и шагнул в сторону двери, отрезая выход привычно и без суеты. Только Князев остался на месте. Он не бросился отдавать команды, а смотрел на меня.

Правильно. В такие минуты полезнее всего тот, кто не мешает, а выбирает, кому надо мешать.

— Я бы не советовал переводить станцию в боевой режим, — спокойно заметил я.

Зорин обернулся так резко, что ворот гимнастёрки дёрнулся у шеи.

— Что?!

— Не советую переводить в боевой режим, — повторил я уже жёстче. — Если сейчас дадите штатную схему с этой дрянью в узле, получите ту же кашу, только быстрее и красивее.

— У нас цель в секторе, Петров!

— А у вас в тракте мина замедленного действия. Выбирайте, что вам нужнее: срочный позор или шанс.

Зорин уже набрал воздух, чтобы послать меня ко всем чертям, но Князев сказал раньше:

— Сколько тебе нужно времени?

— На грубую правку примерно десять минут. На аккуратную где-то полчаса. Но, увы, получаса у нас нет.

Чернов, к моему удовлетворению, не стал спорить по форме.

— С чего начнёшь?

— Второй канал помеховой установки отключить. Немедленно. И пока я не скажу включать — он мёртвый груз.

— Тогда нас ослепит активная помеха, — буркнул Рубцов.

— Тогда вы хотя бы перестанете слепить себя сами.

Чернов коротко кивнул технику у стойки:

— Слышал? Второй канал переведи в ноль.

— Есть.

Я снова наклонился к раскрытому узлу. На самом деле теперь всё было почти очевидно. Человек, который лазил сюда последним, не ломал систему в лоб. Он сделал умнее: чуть увёл настройки, заменил один подстроечный элемент на близкий по виду, но не по поведению, а сверху оставил грязный, торопливый шов, чтобы любой уставший инженер списал всё на ночной аврал и кривые руки монтажников. Не диверсия в киношном смысле. Скорее уж бухгалтерия. Маленькая поправка, из-за которой хорошая техника сама идёт к срыву.

Именно так чаще всего и убивают сложные системы — не молотком, а половиной оборота.

— Товарищ Рубцов, — позвал я, не поднимая головы. — Мне нужны штатные номиналы по согласующему узлу. Не из общей схемы, а из заводского перечня. И ящик с запасными конденсаторами.

Тот кивнул.

— Уже несу.

— Главное не тащи всё подряд, а то время потеряем.

Он на секунду замер, потом зло выдохнул и пошёл уже без суеты. Хорошо. Значит, голова у него всё-таки включилась. Хотя пульс совсем не замедлился.

Чернов присел рядом на корточки, забыв про ватник и начальственное достоинство.

— Ты уверен, что элемент не родной?

— Уверен.

— Как понял? По маркировке?

— По поведению. И по тому, как его сюда ставили. Это же очевидно.

— Кому как… Объясни, Петров. И как следует.

— Потом. Сейчас нужно разобраться с проблемой.

Я подцепил ногтем вывод, снова посмотрел на крепёж, на изолятор, на шаг резьбы, на следы отвёртки. Потом протянул руку.

— Тонкую отвёртку.

Чернов подал. Я аккуратно сдвинул экранную пластину и увидел то, что ожидал: под ней был едва заметный след нагрева на контакте, которого там быть не должно. Не аварийный, пока что. Но при прогреве, под нагрузкой и на длинном фидере он давал именно то мерзкое дрожание, которое я слышал наверху как периодический писк.

Хорошо. Значит, диагноз точный.

Из-за спины донеслось трескучее с аппаратной связи:

— Товарищ подполковник, цель вошла в дальний сектор. Повторяю: дальний сектор!

Зорин стиснул зубы.

— Вижу, — бросил он в микрофон. — Держать отметку. Не терять.

— На штатной схеме не удержат. — Спокойно заметил я.

— Петров, ещё слово — и я тебя лично отсюда вынесу, — рассержено процедил он.

— Обязательно… Но только после того, как у вас будет рабочая станция.

Рубцов вернулся с металлическим ящиком и толстой папкой. Я выхватил перечень, быстро пробежал глазами страницу и ткнул пальцем.

— Вот здесь. Здесь его быть не должно.

Рубцов подался ближе, потом нахмурился.

— Подожди… Да нет. Вроде похож?

— Конечно похож, — согласился я. — Поэтому его сюда и поставили. Только температурный уход другой. Сам приглядись… И номинал для этой сборки чужой. На холодную ещё держится, потом плывёт. Умно, а?

Чернов выругался сквозь зубы.

— Петров, это не смешно! Кто мог достать такой элемент?

— Ну, вероятно любой, у кого есть доступ к складу, — ответил я сухо. — Вопрос не в доступе. Скорее в том, кто понимал, что именно даст такая замена.

Князев сделал шаг ближе.

— Потом вернёмся к подозреваемым! Сейчас важнее результат, Петров!

— Уже почти.

Я снял подстроечник, положил его на ладонь и невольно усмехнулся. Работа тонкая. Не заводская, и не случайная. Но и не солдатская. Здесь трудился кто-то с головой и руками. Значит, искать нужно не дурака и не вредителя по бумажке. Искать нужно человека, который разбирается в тракте и при этом не боится лезть в него ночью.

Такие люди опасны.

— Штатный есть? — спросил я.

Рубцов быстро перерыл секции ящика, потом помрачнел.

— Именно такого — нет. Похожий есть, но… Старой серии.

— Неважно. Показывай.

Я взял деталь, прикинул в уме разброс, тепловой режим и возможную поправку.

«Сойдёт».

Не идеально. Но сегодня мне не нужна была идеальность. Станция должна не блистать, а дожить до пролёта и дать отметку без самоуничтожения. Я не собирался здесь задерживаться из-за какой-то мелочи.

— Ставим его, — приказал я. — И добавляем компенсацию по входу. Где набор на двадцать семь пикофарад?

— Здесь!

— Хорошо. Параллельно не надо, только грязь разведёшь. Дай мне два по пятнадцать и один подстроечный из малого комплекта.

Рубцов на этот раз даже не спорил. Вот это я одобряю.

Мы работали быстро. Так, как умеют только люди, которые уже перестали считать секунды и начали считать результат. В общем, я задавал темп, Чернов ловил мысль на полуслове, Рубцов подавал детали, техник у стойки по моей команде отключал и включал нужные цепи. Зорин метался между пультом и связью, но уже молча. Понял, что орать на схему бесполезно.

Вот так бы всегда.

Но самое трудное было не найти неисправность. Самое трудное было не выдать, насколько легко я её вижу. Приходилось играть в человеческую скорость: короткие паузы, быстрый взгляд в перечень, проверка щупом там, где мне и без него всё ясно, сухое бормотание про уход параметров и паразитную связь. А как иначе? Я играл роль, и в этой был свой азарт.

— Нагрев по правой секции, — бросил я.

— Что? Откуда знаешь? Мы ведь ещё питание не подали, — автоматически спросил Рубцов.

Я поднял на него глаза.

— Оттуда, что правая секция у вас потемнела сильнее левой. А люди редко коптят бакелит равномерно. Не трать моё время!

Он сжал губы и кивнул. Все бы так быстро учились.

Чернов тем временем уже добрался до стойки отсечки и, не вставая, заорал наверх технику:

— Усиление в первом тракте вниз на два деления! Не жадничай!

— Но тогда дальность просядет!

— Выполнять приказ!

Из динамика снова донеслось:

— Цель ближе! Отметка плавает!

— Конечно плавает, — хмыкнул я, дотягивая винт. — Вы же её ещё вчера решили утопить.

Последний контакт встал на место. Я выпрямился, чувствуя, как по пальцам пробежала знакомая дрожь от близкого высокого напряжения. Ничего страшного. Для меня уж точно.

— Теперь запуск на эквивалент. И быстро.

— С ума сошёл? — рявкнул Зорин. — У нас борт в небе!

— И если вы подадите это сразу на антенну, то снова будете смотреть в кашу. Эквивалент. Один прогон, и семь секунд. Не больше.

Князев даже не обернулся к подполковнику.

— Выполнять.

Вот за это я и любил людей его типа. Когда они решали довериться, то хотя бы не делали это наполовину.

Семь секунд нам дали.

На экране вспыхнула линия. Потом вторая. Затем тестовый импульс. Хвост ещё был, но уже не распухающий, а короткий и контролируемый. Грубая починка.

— Наблюдайте за антенной, — сказал я. — И держите окно уже. Не хватайте всё небо целиком.

— Это я и без тебя знаю, — огрызнулся оператор из-за стекла.

— Тогда почему до сих пор так не сделал? — спокойно спросил я.

Ответа не последовало.

Переключение на антенну прошло жёстко. Привод тяжело загудел, в зале дрогнул пол, где-то наверху щёлкнуло реле. На круглом экране сначала пошла обычная картина — снег, мазня, рваный фон. Потом оператор взялся за ручки, как привык, слишком широко, и слишком жадно. Я сразу понял, что сейчас он снова всё испортит.

— Не трогай усиление! — резко бросил я. — Окно уже! Правее! Ещё!

— Я и сам вижу!

Чернов рявкнул тем же тоном:

— Делай, как сказано!

Оператор наконец подчинился.

Шум на экране осел, словно кто-то стряхнул лишнее. На долю секунды появилась дрожащая отметка, тут же поползла вбок и снова почти растворилась.

— Есть! — крикнул техник.

— Ещё нет, — сказал я. — Держи канал.

Я подошёл к столу оператора. Он был старше меня лет на десять, весь бледный от усталости, с красными глазами. В другой ситуации он бы, наверное, давно послал меня по известному адресу. Но сейчас его руки дрожали едва заметнее, чем ручки на пульте.

— Смотри не на шум, — тихо сказал я. — Смотри на повторяемость... Вот тут. Видишь? Он приходит как цель, которую вы сами стыдитесь признать.

Оператор сглотнул.

— Вижу…

— Хорошо. Теперь не дави. Веди ровнее.

Это сработало.

Отметка стала чище. Не как по учебнику, конечно. Но живой. И, главное, повторяемой. Цель легла в сектор, прошла отметкой, вышла, снова вернулась. Станция наконец перестала бороться сама с собой и начала делать то, ради чего её вообще собрали.

Чернов шумно выдохнул и вцепился в край стола обеими руками.

— Держит, — сказал он так, будто не верил собственным глазам.

Зорин шагнул к экрану. На его тяжёлом лице впервые за всё утро появилось не раздражение, а почти болезненное облегчение.

— Что по высоте?

— Ну… Приблизительно… — оператор быстро сверился, — есть решение.

— Повтори!

— Есть решение!

Из аппаратной связи донёсся уже другой голос, возбуждённый, хрипловатый:

— Полигон подтверждает прохождение! Повторяю: прохождение подтверждает! Отметку видят!

Вот и всё.

Зал не взорвался радостью. Здесь так не было принято. Но напряжение спало сразу, как стальной обруч, который только что перестали затягивать вокруг шеи. Техник у стойки сел прямо на табурет, будто вдруг вспомнил про наличие ног. Оператор провёл рукавом по лбу. Чернов на секунду закрыл глаза. Даже Волков чуть поменял позу у двери, как человек, который мысленно уже собирался кого-то вязать и пока откладывает это удовольствие.

Я же довольно расправил плечи. Но между тем бродил глазами по залу.

Рубцов — усталость и злость на самого себя.

Чернов — азарт, облегчение, мгновенный пересчёт в голове, как теперь лечить это уже по-настоящему.

Зорин — досада, что оказался неправ, и одновременно почти детская радость за железо.

А вот на лице одного из техников у дальней стойки мелькнуло нечто интересное. Не облегчение. Разочарование.

«Попался».

Мелькнуло и исчезло. Если бы я был обычным человеком, то, возможно, и не заметил бы. Но я заметил.

Высокий, худой, с узким лицом и слишком аккуратными движениями. Именно он в начале суеты сорвался к блоку первым, а потом держался в тени. Не Семёнов ли? Или кто там работал ночью?

Я повернулся к Рубцову, не отрывая глаз от того техника.

— Кто это?

— Где?

— У дальней стойки. Тот, высокий. В сером халате.

Рубцов быстро взглянул.

— Старший техник Семёнов. А что?

— Ничего, — сказал я. — Пока что.

Контрольный борт ушёл из сектора. Оператор ещё несколько секунд вёл пустой экран, словно боялся первым признать, что главное уже произошло. Потом медленно откинулся на спинку стула.

— Всё, — выдохнул он. — Ушёл.

Тишина после этого оказалась почти оглушительной.

Князев нарушил её первым.

— Объект закрыть, — приказал он негромко, но так, что услышали все. — До особого распоряжения никому не выходить. Журналы смен, складские ведомости и учёт доступа к аппаратной — мне на стол. Немедленно!

Семёнов у дальней стойки дёрнулся слишком заметно.

Совсем немного. Десятая доля секунды. Но я уже и без того смотрел на него. Читал его пульс.

Зорин резко повернулся.

— Это ещё зачем?

Князев перевёл на него взгляд.

— Потому что ваша станция только что чуть не провалила контрольный пролёт не по одной причине. И вы это уже понимаете.

Чернов медленно выпрямился.

— Понимаю, — кивнул он. — И я хочу знать, кто трогал узел после моего вчерашнего запрета.

Рубцов побледнел.

— Я давал допуск только на ночную проверку по журналу. Семёнов был в смене. И… Карасев.

— Карасев? Где он сейчас? — спросил Зорин.

— В казарменном блоке, наверное… Он с двух ночи спать ушёл.

— Наверное? — очень тихо переспросил Князев.

Вот теперь все наконец поняли, что утро ещё даже не начиналось по-настоящему.

Волков уже двинулся к двери. Лицо у него было без единой лишней эмоции. Лицо человека, для которого неприятности только что перешли в удобную форму.

— Лейтенант, — сказал Князев. — Карасева сюда! Семёнова — отдельно. И без лишнего шума, будьте так добры.

— Есть.

Семёнов побелел ещё сильнее.

— Товарищ полковник, я…

— Молчать, — бросил Князев, даже не повышая голоса.

И замолчали все.

Я тем временем снова посмотрел на раскрытый узел. Грубая починка держалась. На сегодня хватит. Но теперь проблема уже не ограничивалась техникой. Тот, кто полез сюда ночью, либо хотел сорвать испытание, либо хотел, чтобы после срыва кого-то очень конкретного списали под шумок. А это уже не радиолокация. Это гораздо интереснее.

Чернов, кажется, пришёл к тому же выводу.

— Петров, — позвал он, всё ещё глядя на блок. — Ты ведь понял это не только по номиналу?

— Конечно нет, — ответил я. — Тот, кто сюда лазил, не просто испортил схему. Он специально сделал это так, чтобы всё выглядело как обычная спешка и чужая халтура. Значит, человек понимал, что делает.

Чернов покосился на меня.

— А ты, значит, разбираешься не только в науке?

— Иногда людей понять куда проще, чем аппаратуру.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Через несколько минут Волков вернулся. Один.

— Карасева в казарме нет, — доложил он. — На посту его тоже не видели. Шинель на месте, но сапог нет.

В зале опять стало тихо.

Зорин выругался уже без всяких попыток сохранить лицо.

Князев держался спокойнее. Он лишь чуть медленнее обычного вдохнул.

— Территорию перекрыть полностью, — сказал он. — Собак на внешний периметр. Машины не выпускать. Связь с первым шлагбаумом — немедленно. Если он ушёл до приказа, я хочу знать когда.

Потом он повернулся ко мне.

Именно ко мне.

— Поздравляю, Петров, — произнёс он спокойно. — Похоже, вы сегодня не только станцию спасли.

— Это вряд ли, товарищ полковник, — ответил я, уже не так нагло, как раньше. — Если человек уже ушёл, мы только начали понимать, что именно здесь происходит. Нельзя расслабляться.

Князев смотрел на меня несколько секунд. Потом едва заметно кивнул.

— Разумное замечание.

Он сделал паузу, и я уже заранее понял, что скажет дальше. Не по словам. По тону.

Вот так звучат решения, после которых человек ещё формально свободен, но только формально.

— С этого момента, — сказал Князев, — вы остаетесь на объекте до особого распоряжения. Отдельное размещение, отдельный допуск, работа только под моим контролем и контролем товарища Чернова. Москва подождёт.

Чернов не возразил.

Зорин тоже.

А я медленно посмотрел на экран, где только что шла отметка самолёта, потом на раскрытый узел, потом на дверь, за которой уже начиналась совсем другая часть этой истории.

Что ж.

Похоже, закрытый объект под Киевом только что стал для меня значительно интереснее, чем планировалось…