Когда в дверь коротко постучали, я уже сидел одетый.

Письмо домой лежало на столе — аккуратно сложенный лист в сером конверте, без лишних слов и без лишней правды. Я написал его ночью, чувствуя себя так, будто пробирался по тонкому льду. Сообщил, что учёба идёт хорошо, что в институте много работы, что вернуться к Новому году, скорее всего, не выйдет. Ни слова о комиссии, МГБ и закрытом объекте. Ни слова о том, что из сельского мальчика меня постепенно превращали в государственное имущество.

— Пять тридцать, — донёсся из-за двери голос Волкова.

— Я уже готов.

— Это мы сейчас проверим. Открывай, давай.

Я открыл. Волков окинул меня взглядом так, будто ожидал увидеть попытку побега, завернутую в пальто. Затем молча вошёл, посмотрел на койку, на подоконник, на стул у стены и только после этого кивнул на чемодан.

— Открывай.

Я поставил его на кровать и откинул крышку. Бельё, рубашки, несколько блокнотов, карандаши, носки, бритвенный прибор, мыло в бумаге. Ничего необычного. Волков перебрал вещи быстро, без хамства, но с привычной тщательностью человека, которому не раз приходилось находить ножи в хлебе и записки в подкладке шинели.

Его взгляд остановился на конверте.

— А это что?

— Письмо домой.

— Придётся отдать.

— Всё настолько сурово?

— Таков порядок, — сухо ответил он. — Не обольщайся, Петров. Мир не рухнет, если твоя мать узнает о тебе на день позже.

Я протянул конверт. Лейтенант сунул его во внутренний карман, захлопнул чемодан и наконец отступил к двери.

— Теперь действительно готов.

За окном ещё стояла темнота. Киев только начинал просыпаться. Снег на улице посинел от раннего предрассветного света, воздух был сухой и колкий. Во дворе, возле подъезда, ждала чёрная машина. На заднем сиденье уже лежала папка с документами и чей-то шинельный свёрток.

Я сел внутрь, захлопнул дверь и бросил взгляд на Волкова.

— И куда теперь?

— Скоро узнаешь, — хмыкнул Лейтенант, вставляя ключ.

— Хорошее начало дня.

— Это ещё не начало, — сказал он, заводя мотор. — Это только посадка.

Машина тронулась.

Город поплыл мимо, тёмный, почти пустой, как декорация перед началом спектакля. Редкие дворники скребли лёд у тротуаров. Возле хлебного магазина уже маячили две закутанные в платки женщины. Из трамвайного депо тянуло горячим металлом, угольной пылью и мокрой древесиной. Где-то в глубине двора закашлял грузовик, и сразу вслед за ним рявкнул мастеровой голос — утро в большом городе всегда начинается одинаково: кто-то не успел, кто-то замёрз, кто-то уже виноват.

Я слушал всё это вполуха. Гораздо интереснее было следить за маршрутом.

К вокзалу мы не пошли. К институту — тем более. Миновали центр, свернули на широкий проспект, потом ушли в сторону, где домов становилось меньше, а пустырей и складов — больше. Волков вёл уверенно, без карты и без пауз, значит, ездил сюда не впервые. Это уже говорило о многом.

— Далеко ещё? — спросил я, когда город начал редеть.

— Смотря как считать.

— Обычно считают в километрах.

— А здесь считают иначе, — сострил лейтенант.

Я подхватил.

— В формах допуска?

— В количестве людей, которые будут неприятно удивлены, если ты не туда сунешь свой нос.

Я усмехнулся и отвернулся к окну.

Через четверть часа показался первый шлагбаум. Не у въезда в часть — для этого было слишком тихо и слишком чисто, — а скорее на подступах. Небольшая будка, телефонный столб, два солдата в полушубках, автомат на ремне, прожектор, который сейчас был выключен. Один из часовых вышел к машине, склонился к окну и увидел Волкова.

Лицо у него сразу стало ещё менее живым.

— Документы.

Волков молча показал пропуск в раскрытой обложке. Часовой заглянул в салон, увидел меня, затем что-то сверил в списке, бегло взглянул на номер машины и только после этого дал знак второму поднять шлагбаум.

— Время прибытия шесть ноль семь, — проговорил он, будто в пустоту.

Мы проехали дальше.

Первый рубеж оказался лишь предисловием. Ещё через несколько минут дорога ушла в сосновый массив. Снег здесь лежал чище, воздух звенел иначе, а тишина была не лесная, скорее — служебная. Между стволами мелькнула колючая проволока. Потом — низкий бетонный короб дота или караульного поста. Затем я увидел мачты.

Тонкие, стальные, уходящие в утреннюю синеву, они торчали над соснами, как скелет какого-то ещё не достроенного механического зверя. Чуть дальше медленно поворачивалась решётчатая антенна — длинная, плоская, похожая на металлическую гребёнку размером с дом. Даже на ходу было ясно: сюда меня привезли не ради теоретических разговоров.

«Вот и объект, я полагаю?».

Второй КПП был уже настоящим. Бетонные блоки, двойной шлагбаум, собаки, телефон на отдельной линии, будка дежурного, вышка с часовым. Здесь машину остановили окончательно. Волков вышел первым, забрал папку и, не оборачиваясь, бросил:

— Чемодан с собой. Язык держи за зубами.

Я вышел на мороз. Снег под ногами хрустнул сухо и тонко. Из караульного помещения пахло махоркой, карболкой и разогретой тушёнкой из алюминиевой миски. Дежурный капитан, широкий в плечах, с лицом человека, которого уже явно перестали удивлять странные гости, взял у Волкова документы и перевёл взгляд на меня.

— Петров, значит?

— Да.

— Временный допуск, сопровождение постоянное, перемещение только по маршруту, — отстранённо проговорил он, перелистывая бумаги. — Часы, нож, спички, лишние бумаги, фотоаппарат, радиодетали, всё, что не положено, сдаёте сейчас.

Я не тратил чужое время, снял часы, выложил перочинный нож, которым в обычной жизни чистил карандаши, и пачку спичек. Потом вспомнил о письме.

— У лейтенанта конверт с моим письмом.

— Конверт оформим отдельно, — безразлично сказал капитан.

Обыск был формальным, но обстоятельным. Здесь вообще всё делалось без лишних эмоций, как на сборочном конвейере. Человек, вещь, бумага, подпись, отметка, следующий. Именно такие места я уважал больше всего: они не давили криком, потому что давно привыкли давить порядком.

Наконец мне выдали картонный пропуск на сером шнурке. На нём не было ни названия объекта, ни адреса — только номер, дата и косая красная черта.

— Носить поверх одежды, — сказал капитан. — Потеряете — будете объясняться уже не мне. Всё ясно?

— Постараюсь не огорчать вас.

— Постарайтесь огорчать вообще поменьше людей, Петров, — вмешался Волков. — Идём.

Затем мы миновали КПП и пошли по очищенной от снега дорожке между двумя одноэтажными корпусами. Слева тянулись бараки с замёрзшими стёклами. Справа стоял длинный, приземистый ангар с двойными воротами. Оттуда доносился ровный гул трансформаторов и тонкий свист высоковольтной части. Чуть дальше за сеткой вращалась антенна, поворачивалась медленно, с тяжёлой, солидной неторопливостью. Каждый её разворот сопровождался низким, вибрирующим рокотом редуктора.

У входа в главный корпус нас уже ждали. Чернов стоял на крыльце в ватнике поверх костюма, без шапки, с папиросой в углу рта. Выглядел он ещё хуже, чем вчера: глаза красные, лицо серое, на щеках щетина, будто он либо не спал, либо спал прямо сидя.

Увидев меня, он выкинул папиросу в снег и наступил на неё каблуком.

— А, вот и наш сельский переворот в радиолокации.

— Доброе утро, — поздоровался я.

— Сомнительно, — буркнул он, пожимая мне руку. — У нас тут все злые с четырёх часов, а ты, по слухам, умеешь приносить людям новые поводы для бессонницы… — но тут он осекся, глядя на мою руку, слегка увеличил нажим, а потом поднял на меня недоуменный взгляд, — Вот тебе и деревенские хлеба… Выпрямись, солдат, и пошли за мной.

Внутри было тепло и сухо. По коридору туда-сюда ходили люди в шинелях, халатах и гражданских пиджаках. Все быстро, молча, с одинаково собранными лицами. Здесь не было институтской суеты, скорее армейская спешка — та, в которой каждое движение считается частью приказа.

Признаюсь, это впечатляло.

Нас провели сразу в узел управления на втором этаже. Помещение оказалось длинным, узким, с большим внутренним окном во всю стену. За стеклом виднелся аппаратный зал: стойки с ламповыми блоками, кабельные трассы, пульты, стол оператора с круглыми экранами и две фигуры техников в наушниках. На дальнем конце зала через полуоткрытую дверь просматривался ещё один отсек — там уже стоял генератор помех и измерительная аппаратура.

У окна, сцепив руки за спиной, стоял Князев. Рядом — незнакомый подполковник в сапогах и наглухо застёгнутой гимнастёрке. Лицо у него было широкое, тяжелое, с той особой неподвижностью, которая бывает у строевых командиров и у людей, давно привыкших разговаривать с техникой как с личным оскорблением.

Князев обернулся первым.

— Не заблудились?

— Никак нет.

— Хорошо, — сухо заметил он и кивнул на подполковника. — Перед вами командир части, подполковник Зорин.

Тот посмотрел на меня без всякого интереса.

— Слишком молодой, — сказал он не мне, а Князеву.

— Я уже это слышал, — ответил тот. — Но результат желательно обсудить после дела.

— Результат у меня второй день в журнале отказов, — отрезал Зорин. — А это пока что юнец, едва окончивший школу. Невзирая на его… Хм, габариты.

Я не стал вмешиваться. Иногда лучший способ произвести впечатление — дать людям успеть недооценить тебя как следует.

Чернов открыл папку и положил на стол несколько листов с диаграммами.

— Краткая сводка, — сказал он, обращаясь уже ко мне. — Опытная станция метрового диапазона. Полигонная доводка перед серией. На чистом небе работает терпимо. При активной помехе и при цели на малой высоте тракт захлёбывается. Либо цель теряется совсем, либо оператор получает такую кашу, что проще смотреть в окно. Вчерашняя попытка выправить ситуацию только ухудшила дело. Сегодня в пятнадцать ноль-ноль контрольный пролёт. Если снова провалимся, по нам поедут катком, но уже не здесь.

— Какая дальность на чистом режиме? — спросил я, сразу с интересом включаясь в дело.

Чернов глянул на меня внимательнее.

— По высотной цели — как задумано. По малой, увы — пляшет.

— Насколько «пляшет»?

— Десятки километров. Примерно.

Я задумался.

— После прогрева или сразу?

— И сразу, и после. Но после прогрева становится ещё веселее…

Вот теперь разговор пошёл по существу.

— Всё сделаем.

Я подошёл к столу, взял первый лист, затем второй, быстро пробежал глазами осциллограммы, таблицу режимов, заметки на полях. Почерк в журнале был нервный. Кто-то трижды подчеркнул фразу: «ложные отметки возрастают при включении второго канала помеховой установки». Чуть ниже другой рукой было приписано: «при переносе антенного поста длина фидера увеличена». А вот это уже становилось интересным.

— Кто переносил антенну? — спросил я.

Зорин нахмурился.

— Какая разница?

— Для вас, возможно, уже никакой. Но для железа разница принципиальная.

Чернов ответил за него:

— Это случилось неделю назад. Перенесли по требованию службы маскировки. Убрали ближе к лесу.

— Насколько удлинили линию?

— Метров на сорок с лишним.

Я вернулся к бумагам и намеренно понизил голос.

— Согласование кто пересчитывал?

Чернов промолчал. Зорин дёрнул уголком рта.

— Не надо мне сейчас рассказывать, что вся советская армия погибает из-за сорока метров кабеля…

— Она погибает не из-за сорока метров кабеля, — спокойно ответил я. — Она погибает, когда сорок метров кабеля считают мелочью!

В комнате на секунду стало тихо.

Волков, стоявший у двери, едва слышно выдохнул через нос. Чернов опустил глаза в бумаги, скрывая то ли усмешку, то ли раздражение. А Князев просто смотрел на меня так, будто сделал в уме ещё одну пометку в досье.

— Продолжайте, Петров, — сказал он.

— Мне нужен не пересказ выводов, а живая картина, — ответил я. — Пусть включат стенд. На эквивалент, потом на антенну. И дайте осциллограф не только на выходе, но и до порога отсечки.

Зорин уставился на меня уже прямо.

— Юноша, вы в курсе, что это не институтская игрушка?

— Поэтому я и прошу не рассказывать мне, а показать.

Чернов быстро закрыл папку.

— Всё правильно. Это мы и делаем.

Он сам нажал кнопку внутренней связи, коротко отдал команду в аппаратную, и внизу сразу всё пришло в движение. Один техник склонился к стойке, второй сел за пульт. Лампы на контрольном щите загорелись ровнее. Из глубины зала потянуло горячим лаком. Где-то заработал дополнительный вентилятор.

Я тем временем стоял у стекла и слушал.

Рокот привода антенны. Сухое цоканье реле. Гул силовой части. Свист генератора развертки. И ещё один звук — тонкий, дрожащий, почти неприятный писк, который появлялся не постоянно, а с периодом, словно что-то где-то входило в резонанс на определённой фазе. Не авария. Но и не норма.

«Любопытно».

На экране контрольного осциллографа вспыхнула линия. Потом другая. Техник внизу подал тестовый импульс. Я сразу увидел то, о чём подозревал: после основного отклика через короткую, но вполне различимую задержку тянулся ещё один, ослабленный и смазанный хвост. Не случайность.

Почти попался.

— Стоп, — сказал я. — Ещё раз. Чуть короче.

Внизу недовольно посмотрели наверх, но Чернов уже махнул рукой: выполнять.

Импульс повторили. Потом ещё. Картина стала совсем ясной.

— Ну? — нетерпеливо спросил Зорин.

— У вас не одна проблема, — наконец ответил я. — У вас их две, и одна, как ни странно — маскирует другую. Первая — собственное отражение в тракте после переноса антенны. Линию удлинили, а согласование, если и трогали, то для отчётности. Хвост лезет обратно в приём и превращается в ложную отметку там, где её не ждут. На чистом режиме это ещё терпимо. На помехе всё распухает.

— Чушь! — выплюнул Зорин. — Такой хвост не даст нам провал на десятки километров!

— Конечно не даст, — кивнул я. — Для этого у вас есть вторая беда…

— Что?

Я подошёл к столу, взял карандаш и быстро начертил на полях схему из трёх блоков.

— Здесь у вас плавает порог. Не из-за «плохой природы помех», а из-за того, что вы сами загоняете тракт в истерику. После прогрева один из каскадов уходит, операторы компенсируют усилением, потом включается второй канал, и вы сами заливаете приёмник жиром. В итоге полезный сигнал не исчезает, а вы его просто хороните под собственной перестраховкой.

Чернов шагнул ближе.

— Какой каскад?

— Покажите блок отсечки и временную селекцию.

— С чего ты взял, что дело там?!

Вот такая реакция мне и требовалась.

— С того, что ваш хвост виден ещё до порога, а каша начинается уже после того, как вы пытаетесь лечить его дубиной. Если бы это была одна только антенна, вы бы ругались на монтажников. Если бы один только порог — вы бы не упомянули перенос. Значит, железо «болеет» в двух местах сразу. Очень «житейская» ситуация, не находите?

Чернов не ответил. Просто снова нажал связь и велел открыть нужную стойку.

Через минуту нас уже спустили вниз.

Аппаратный зал оказался ещё интереснее, чем из-за стекла. Высокие шкафы с блоками уходили почти под потолок. Вдоль пола тянулись толстые жгуты кабелей, часть в металлических коробах, часть прямо по стене, на фарфоровых изоляторах. Воздух был жаркий, сухой, плотный от электричества и усталости. У каждого здесь было своё выражение лица: у техника — раздражение человека, которому мешают работать; у оператора — выжженная бессонница; у младшего инженера — обида от того, что его второй день заставляют краснеть перед начальством.

И все они, конечно, уже знали, кто я такой.

Точнее, кем, по их мнению, я был: мальчиком, которого притащили сверху на удачу.

Большая ошибка.

Один из инженеров, худой и бледный, с землистым лицом, даже не попытался скрыть скепсис.

— Нам теперь сюда школьников присылают? — пробормотал он, пока открывал стойку, — Бардак…

— Нам присылают тех, кто может быть полезен, — без интонации сказал Чернов. — Остальное выясним по ходу дела.

Между тем я присел у раскрытого блока. Старые добрые лампы, резисторы, конденсаторы, проводка, перемотанная в спешке, следы недавней пайки. На одном из монтажных лепестков припой был свежий, но положен грубо, как будто делали ночью и злились на весь мир. Рядом стоял временный подстроечный элемент, явно не штатный. Кто-то уже пытался лечить симптом. И, кажется, именно так, как я и предполагал: поднять порог, задушить чувствительность, надеясь, что помеховая каша станет скромнее.

Жалкое зрелище.

— Это кто поставил? — спросил я, не поднимая головы.

— Я, — сухо ответил тот самый худой инженер. — Капитан Рубцов. Но не помогло, как видите.

— Помогло. Просто не так, как вы думаете.

Он ощетинился.

— То есть?

— То есть вы не дурак. Вы правильно увидели, где проблема. Но, увы, лечили место, где уже нужно ампутировать.

Я специально сказал это спокойно. Не добивая. Люди такого типа часто полезнее всего именно после того, как их не унизили перед начальством.

Рубцов, к моему удовлетворению, не вспыхнул, а только сжал челюсть.

— Вы… Ладно. Допустим. И что дальше?

— А дальше вы покажете мне журналы по температуре, режимы за вчера и кто именно трогал согласующий узел после переноса антенны.

— Зачем? — он заметно напрягся.

Но, мне было плевать.

— Потому что я не гадалка.

Князев до сих пор молчал, стоя чуть в стороне. Но теперь наконец подал голос:

— Сколько вам нужно времени на окончательный вывод?

Я выпрямился.

— Хм. На вывод — уже нисколько. На подтверждение хватит и получаса. На полевую правку, чтобы ваша станция сегодня не опозорилась перед пролётом, — часа два, если здесь есть нормальный инструмент и, если никто не станет сомневаться в моей квалификации и путаться под ногами.

Зорин недовольно дёрнул щекой.

— Смело...

— Нет, товарищ подполковник, — ответил я. — Смело было перевозить антенну, наращивать линию, потом душить тракт костылями и надеяться, что это само станет военной техникой. А я пока просто констатирую факт. В конце концов, не мне за всё отвечать, не так ли?

— Ты…

Чернов не выдержал и коротко, хрипло усмехнулся.

— Всё, Зорин. Довольно бодаться. Он либо сейчас ткнёт пальцем в живое место, либо через два часа ему будет не до самодовольства.

Подполковник несколько секунд смотрел то на меня, то на раскрытую стойку, то на экраны. Потом медленно сказал:

— Хорошо. Что вам нужно?

Вот это был уже правильный вопрос.

Я снял пальто, аккуратно положил его на спинку стула и закатал рукава рубашки.

— Во-первых, перестаньте обращаться ко мне как к экскурсанту. Во-вторых, дайте Рубцова, журналы и доступ к согласующему узлу. В-третьих, пусть кто-то принесёт схему питания после вчерашних переделок. И ещё одно.

— Что? — спросил Князев.

Я посмотрел на него.

— Пока я работаю, здесь останутся только те, кто действительно полезен. Иначе вы получите не ремонт, а совещание. А от совещаний эта станция, как я понимаю, страдает уже не первый день?

В комнате снова стало тихо.

Волков у двери даже не шевельнулся, но я прекрасно слышал, как у него изменился ритм дыхания. Зорин помрачнел ещё больше. Рубцов уставился на меня так, будто не понимал, наглость это или здравый смысл. А Князев медленно кивнул.

— Всех лишних — вон, — сказал он ровно. — Чернов остаётся. Волков тоже. Остальные — по распоряжению подполковника.

Зорин хотел что-то возразить, но передумал. Моя манера вести дела явно выбивалась из его привычного ритма. Нагло, но эффективно. А что важнее для военных? Ответ очевиден.

Через минуту аппаратный зал заметно опустел. Остались только мы, гул ламп, запах горячего металла и раскрытое брюхо машины, которая уже второй день пыталась не стать чьей-то карьерной могилой.

Я взял со стола карандаш, быстро просмотрел схему и повернулся к Рубцову.

— Начнём с согласующего узла. Потом — блок отсечки. И не надо мне сейчас рассказывать, что туда уже лазили.

Рубцов молча сжал губы и полез за инструментом.

Чернов встал у меня за плечом.

— Думаешь, всё действительно настолько просто?

— Не думаю, — я покачал головой. — Если бы всё было просто, вы бы не позвали меня сюда на рассвете.

Крышку сняли быстро. Внутри всё выглядело почти прилично: керамика, крепёж, проводка, свежая пайка на одном из выводов, подстроечный конденсатор с затёртой маркировкой. Я наклонился ближе и сразу понял, что именно цепляло меня ещё наверху, в бумагах.

Не сам факт переделки. Почерк!

Обычно спешная ночная правка выглядит одинаково: капля припоя, грубый шов, следы перегрева, чуть сорванный шлиц на винте. Здесь тоже спешили, но слишком аккуратно для аварийной работы и слишком небрежно для штатного монтажа. Человек, который это делал, знал, как должно выглядеть «почти нормально».

«Саботаж».

Я протянул руку.

— Лампу, пожалуйста.

Рубцов подал переноску. Я подвёл свет ближе, ещё раз посмотрел на пайку, потом на крепёжную планку, потом на изолятор.

И только после этого спросил:

— Кто открывал этот узел после переноса антенны?

— Я, — сразу ответил Рубцов. — И техник Семёнов. Больше никто. В чём проблема?

— Врёшь, — сказал я спокойно.

В зале стало совсем тихо.

Рубцов вскинул голову.

— Что?!

Я отступил на полшага и указал карандашом на внутреннюю сторону крышки.

— Вот здесь след от отвёртки. Явно старый. А вот этот — свежий. И шлиц явно брали не вашим инструментом. У вас плоская кромка, у того, кто лазил последним, жало было уже и с выщербиной справа. Потом вот этот провод снимали и ставили обратно. Не наспех, а с пониманием, что именно трогать. И ещё… — я коснулся ногтем подстроечного конденсатора, — Это не ваш штатный номинал.

Чернов резко нагнулся ближе.

— Уверен?

— Абсолютно.

Рубцов побледнел.

— Этого не может быть! Я бы заметил…

— Я так не думаю, — возразил я. — Если бы ты искал неисправность, то да, заметил бы. Но ты искал аварию. А здесь явно работал человек, который хотел, чтобы всё выглядело как авария.

Несколько секунд никто не двигался.

Даже Зорин, до этого явно готовившийся снова огрызнуться, теперь молчал. Лицо у него стало тяжёлым, неподвижным, как бетонный блок.

Мне подкинули отличную работу.

Князев спросил первым:

— Вы хотите сказать, что узел испортили намеренно, так?

Я не отвёл глаз от вскрытого блока.

— Ну… Я лишь хочу отметить, что это уже не похоже на обычную халтуру.

И в этот момент из аппаратной связи рявкнул резкий голос оператора:

— Товарищ подполковник! Цель в секторе! Повторяю: цель в секторе! Контрольный борт подняли раньше срока!

Чернов выругался вполголоса. Зорин рывком повернулся к переговорному устройству.

— Какого чёрта так рано?!

Из динамика донеслось трескучее, захлёбывающееся:

— Не знаем! Приказ с полигона! Они уже идут к рубежу!

Я медленно выпрямился.

Вот теперь всё становилось по-настоящему интересно.

Потому что станция ещё не была готова.

А тот, кто лазил в этот узел до меня, очень похоже, рассчитывал именно на это.

— Похоже, товарищ полковник, у вас здесь проблема куда крупнее, чем плохая настройка…