Первым подался вперёд Чернов. До этого он смотрел на меня как на любопытную аномалию, но теперь в его взгляде появилось то самое хищное внимание настоящего инженера, который вдруг почуял под слоем болтовни реальную мысль.

— Повтори последнее, — сказал он. — Про температурный режим.

— Температурная нестабильность здесь не отменяет сам принцип, — спокойно ответил я. — Она лишь ставит границы. На отобранных деталях узел работает уверенно. На серийных — придётся бороться за разброс параметров, но это уже вопрос технологии и отбора, а не тупика самой схемы.

Чернов прищурился.

— А если у тебя поплывёт порог при нагреве?

— Поплывёт, — кивнул я. — Вопрос в том, насколько и что мы успеем потерять до срыва режима. Если не пытаться выжать из схемы невозможное, а закладывать её как промежуточный узел, то выигрыш всё равно останется.

— Промежуточный? — переспросил Лебедев.

— Разумеется, — сказал я. — Или вы думали, я сейчас за утро решу все проблемы советской радиолокации?

Чернов хмыкнул. Лебедев, наоборот, посмотрел внимательнее.

Хорошо. Значит, услышали главное. Я не продавал им сказку. Я продавал им ступеньку. А ступеньки в таких делах ценятся выше чудес.

Князев всё это время молчал. Он не лез к осциллографу, не задавал узкоспециальных вопросов и, похоже, вообще не интересовался формой сигнала как таковой. Его интересовали лица. Паузы. Интонации. То, как я держу взгляд. Как отвечает Лашкарёв. Как вела себя Катерина, когда я заговорил про секреты. Как Волков встал чуть левее двери, оставив себе лучший обзор.

— Допустим, — наконец произнёс полковник. — Допустим, вы не врёте. Допустим, это собрано сегодня и действительно вами. Допустим даже, что в ваших бумагах не просто опасная фантазия. Что дальше?

— Дальше вы решаете, нужен я вам или нет, — ответил я.

— А вы? Вы уже решили, что нужны нам?

— Я знаю, что полезен. Это не одно и то же.

Лебедев переглянулся с Черновым. Инженер едва заметно усмехнулся, словно эта фраза пришлась ему по вкусу.

Князев шагнул ближе. Теперь между нами было не больше метра.

— Вы слишком уверены в себе для мальчика из села, Петров. И ведёте себя слишком вызывающе.

— Не уверен, что дело в уверенности, товарищ полковник. Просто в таких вещах либо знаешь, что делаешь, либо зря тратишь чужое время. А времени у наших радаров и без того немного.

Вот тут Лашкарёв уже не просто дёрнул щекой, а ощутимо напрягся. Соколов, кажется, и вовсе перестал дышать. Даже Мельник прекратил ворчать.

А мне, наоборот, стало проще.

Такие люди, как Князев, хуже всего реагируют не на дерзость. К дерзости они привычны. Хуже всего они реагируют на юркость, лебезение и попытку понравиться. Поэтому я и не собирался юлить. Пусть сразу видит, с кем имеет дело. Так я смогу не только заявить о себе, но и в будущем принудить к уважению.

Князев несколько секунд смотрел мне в глаза, потом неожиданно отвернулся к стенду.

— Ещё раз, — коротко бросил он.

Я молча включил питание.

Осциллограф снова зажёгся мягким зеленоватым светом. На первом канале шёл грязный сигнал, на втором — уже отфильтрованный. Чернов сам добавил нагрузку, потом ещё, потом начал быстро менять режимы генератора, явно пытаясь поймать слабое место.

Он работал зло и азартно, как человек, который наконец получил право сомневаться не в воздухе, а по существу.

— Здесь просядет, — сказал он вдруг.

— Да, — ответил я.

Он быстро поднял голову.

— И ты это признаёшь?

— Конечно. Я же не шарлатан.

— И что тогда делать?

— Менять режим отсечки, упростить один каскад, убрать лишнюю ламповую обвязку и перестать пытаться лечить всё одной мощностью. У вас половина аппаратуры жиреет не от необходимости, а от страха. Все перестраховываются. А потом удивляются, что оно тяжёлое, горячее и капризное.

Лебедев медленно провёл ладонью по краю стола.

— Смело, — заметил он. — Особенно для человека, который ещё вчера, как я понимаю, жил в селе.

— А сегодня уже не живу, — спокойно ответил я.

Чернов снова посмотрел на осциллограф, потом на схему, потом на монтаж.

— Кто это паял?

— Я.

— Сам?

— Если бы за меня это делал кто-то другой, он бы сейчас уже работал не здесь, а в Москве.

Мельник в углу издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок.

Князев обернулся на него, но ничего не сказал. Затем снова посмотрел на меня.

— Хорошо. Лабораторный фокус вы показали. Теперь ответьте на простой вопрос: почему мы должны считать, что это не удачная случайность?

— Потому что я могу объяснить, что именно сделал и зачем, — ответил я. — И потому что, если вы дадите мне не этот стол, а настоящую задачу, результат будет тем же. Не идеальным. Но осмысленным.

— Какая уверенность.

— Я бы сказал — экономия времени.

Полковник кивнул, будто поставил себе ещё одну галочку.

Чернов, между тем, уже не скрывал интереса.

— Ты работал с радиолокацией?

— Нет.

— Тогда откуда вообще этот ход мысли?

Вот здесь пришлось быть аккуратнее. Не юлить, но и не превращаться в бога с доски объявлений.

— Оттуда же, откуда берётся любой хороший ход мысли, — сказал я. — Когда долго смотришь на ошибку, в какой-то момент начинаешь видеть не только её, но и всё, что вокруг неё налипло.

Чернов фыркнул.

— Ещё и философ?

— Нет. Просто мне надоело, что у нас везде пытаются побеждать количеством железа там, где можно сперва подумать.

— У нас? — тихо переспросил Князев.

— А вы разве не за этим приехали? Проверить, полезен ли я именно нам?

Лебедев впервые улыбнулся по-настоящему. Коротко, без теплоты, но уже не как чиновник, а как человек, которому нравится, когда вещь называет себя по имени.

— С характером, — заметил он.

Я молча улыбнулся, глядя на него с уверенностью идейного юноши.

На этот раз Катерина перестала печатать уже заметно. Щёлканье «Эрики» оборвалось, и в лаборатории повисла короткая, очень чистая тишина. Даже было слышно, как в соседней комнате капает вода из плохо закрытого крана.

Сейчас решалось не только, поверят ли они в узел на столе. Сейчас они решали, кто перед ними: управляемый самородок, опасный выскочка или ресурс, который пока не умеет лгать достаточно вежливо.

Князев повернулся к Лашкарёву.

— Академик, помещение для отдельного разговора?

— Прошу, — сразу ответил тот и указал на кабинет.

Полковник сделал Лебедеву и Чернову едва заметный знак. Те двинулись следом. У самой двери Князев обернулся.

— Петров, никуда не уходите.

— Так точно.

Он ничего не ответил и скрылся в кабинете.

Дверь закрылась.

Я медленно выдохнул.

— Ты сумасшедший, — шёпотом сказал Соколов.

— Зато не скучный, — ответил я, глядя на дверь кабинета. Я и без того слишком подозрительный, так что терять?

Мельник сплюнул в сторону мусорного ведра и пробурчал:

— Ежели они тебя щас не сожрут, парень, значит, и вправду толк с тебя будет.

Катерина ничего не сказала. Только снова взялась за машинку, но уже без прежней размеренности. Печатала быстро, короткими сериями, будто фиксировала ход боя, пока он ещё не кончился.

Волков вернулся от двери и встал рядом со стеной, скрестив руки на груди.

— Показал нутро, гений. Доволен собой? — спросил он негромко.

— Пока не решил.

— Я бы на твоём месте не радовался.

— А я и не радуюсь. Просто жду.

Это было правдой. Радоваться было рано. Слишком уж тихо шёл разговор за дверью.

Я, конечно, слышал его.

— ...слишком уверен...

— ...либо природный феномен, либо чья-то школа...

— ...стенд хороший, но лаборатория есть лаборатория...

— ...в поле...

— ...проверить на реальной задаче...

— ...до Москвы пока рано...

— ...под наблюдением...

Вот и всё. Именно этого я и ждал.

Не триумф, но и не полный провал.

Просто следующий круг.

Минут через семь дверь открылась.

Князев вышел первым. Лицо у него осталось тем же — служебным, жёстким, безупречно закрытым. Но в глазах уже не было той ленивой готовности вычеркнуть меня как очередную ошибку на чужом столе.

— Петров, — произнёс он. — На сегодня достаточно. Лабораторный этап принимается.

Соколов шумно втянул воздух.

Я не двинулся с места.

— Частично, — добавил полковник. — Не обольщайтесь.

— Так точно.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Завтра с утра вы поедете с нами на закрытый объект. Там вам дадут задачу не для стола и не для осциллографа на бумажке. Если справитесь — разговор продолжим на другом уровне.

— А если задача окажется поставлена через голову?

Чернов, стоявший у него за плечом, неожиданно усмехнулся.

— Значит, и решать будешь через голову.

Неплохой знак.

Лебедев застегнул пальто и добавил уже сухо, по-деловому:

— Подготовьте ему пропуск, транспорт и всё необходимое. И без самодеятельности. Мне не нужен мальчик, который потеряется по дороге.

Он шагнул к двери, но на пороге ещё раз обернулся.

— И ещё, Петров. Не пытайтесь сегодня казаться умнее, чем вы уже показали. Иногда этого достаточно, чтобы нажить себе врагов раньше времени. Я прекрасно вижу, что вы пытаетесь провернуть. Соблюдайте меру, юноша.

— Поздно предупреждаете, товарищ полковник.

На этот раз даже он позволил себе тень улыбки. Очень недоброй.

Комиссия вышла. Волков двинулся следом, уже явно считая меня не просто сопровождаемым, а грузом нового класса важности.

Лаборатория медленно оживала, но уже другой жизнью. Не рабочей — послебоевой, пожалуй.

Лашкарёв задержался в дверях кабинета и несколько секунд молча смотрел на меня. Потом устало провёл ладонью по лицу.

— Иван, ко мне.

Я вошёл в кабинет и аккуратно прикрыл за собой дверь. Лашкарёв не сел сразу. Прошёл к окну, постоял несколько секунд, затем обернулся и посмотрел на меня так, будто пытался решить, то ли поздравить, то ли придушить своими руками, пока министерство не успело оформить бумаги.

— Вы хоть понимаете, что сейчас сделали? — спросил он наконец.

— Да.

— Сомневаюсь…

Он опустился в кресло, положил ладони на стол и устало потер переносицу.

— Вы не просто заинтересовали комиссию, Иван... Вы дали им повод не откладывать решение. А это разные вещи. Понимаете? Заинтересованный чиновник может уехать, написать бумагу и забыть о вас на месяц. Чиновник, у которого появилось решение, начинает действовать. И вот тогда жизнь у человека заканчивается. Начинается режим. Зачем вам это, Иван?

— Для меня он и так уже начался.

— Нет, — отрезал Лашкарёв. — До сих пор вас только щупали. Теперь вас начнут учитывать.

Я промолчал.

Это он сказал хорошо. Почти красиво. И, что важнее — точно.

Лашкарёв вытащил из папки лист, быстро пробежал по нему глазами и бросил передо мной.

— Завтра. Шесть ноль-ноль. Машина у входа. Формулировка обтекаемая: «выезд на закрытое испытание в интересах отрасли». Без адреса. Без названия объекта. Даже мне сообщили ровно столько, сколько сочли нужным.

— Вас это задевает?

— Разумеется, задевает, — сухо ответил он. — Я не люблю, когда у меня из рук уводят талантливого сотрудника так, будто я заведующий гардеробом, а не академик! Хм.

Он помолчал и добавил уже спокойнее:

— Но в данном случае я предпочитаю быть задетым, а не заподозренным.

Вот и вся советская наука в одной фразе. Амбиция, ум, польза для государства и постоянный расчёт: как бы не оказаться крайним за собственную прозорливость. На это я тоже рассчитывал, потому и провернул всё это без лишней неуверенности. Я не трясся за свободу или маленькие идеи. Мои замысли были выше, а личные свободы на том уровне не учитывались.

— Что мне брать с собой? — спросил я.

— Ничего лишнего. Блокнот. Карандаш. Пропуск. Тёплое бельё. И голову на плечах, если получится.

— Это хорошо. Чем меньше вещей, тем проще собираться.

— Не шутите, — сказал он автоматически, потом махнул рукой. — Хотя нет. Шутите. Пока можете. Честно, Иван… Я думал, что понимаю вас, но явно ошибся. Вы ведь всё это спланировали? Ещё там, в своей деревне?

— Возможно.

Лашкарёв поднялся, обошёл стол и остановился почти вплотную.

— Раз так… Не буду драматизировать. Послушайте меня внимательно. Завтра вас повезут не любоваться на аппаратуру. Вам дадут задачу. Скорее всего, грубую, неудобную и поставленную людьми, которые уверены, что любая мысль обязана укладываться в армейскую таблицу. Не пытайтесь хитрить. Покажите результат. Только результат.

— Это я и собирался сделать.

— Нет, — тихо сказал Лашкарёв. — Вы собирались ещё и нравоучения читать. Я видел.

Я невольно усмехнуться.

— Это было так плохо?

— Молодой человек, у вас бывает лицо человека, который уже мысленно исправляет конструкцию мира. Для чиновников это неприятно. Для генералов — опасно.

— А для вас?

Лашкарёв задержал взгляд на мне чуть дольше обычного.

— А для меня это иногда даже интересно, — сказал он. — И именно поэтому я до сих пор не решил, благословение вы или стихийное бедствие.

— Одно другому не мешает.

— К сожалению, — буркнул он.

Снаружи хлопнула дверь. Потом послышались шаги Волкова в коридоре и короткий обмен репликами с кем-то из канцелярии. Лашкарёв прислушался, поморщился и снова стал деловым.

— На сегодня всё. И если очень хочется проделать какой-нибудь блестящий фокус — потерпите до завтра.

— Постараюсь.

— Нет, Иван, — сказал он уже жёстко. — Не постараетесь. Сделаете. Потому что, если вы сейчас сорвётесь в самодеятельность, то у меня не будет даже шанса вас прикрыть. А я, как ни странно, предпочёл бы, чтобы до Москвы вы доехали в исходной комплектации.

Он протянул руку к звонку, потом будто передумал и добавил:

— И ещё. Там, куда вас повезут, думать будут не только о пользе. Там будут примерять, насколько вы управляемы. Не забывайте об этом.

— Управляемость — вопрос конструкции, — ответил я.

— Вот именно поэтому я и не сплю спокойно, — сухо сказал он. — Идите.

Когда я вышел в лабораторию, там уже почти всё пришло в движение. Соколов с Кравчуком делали вид, что заняты обычной работой, но у обоих на лицах было написано одно и то же: человека либо сейчас повышают, либо ведут туда, откуда не возвращаются, и понять разницу по выражению лица начальства было невозможно. Мельник с видом оскорблённого ветерана складывал инструменты, явно надеясь, что когда-нибудь сможет пересказать этот день в таком виде, будто всё держалось исключительно на нём.

Катерина сидела за машинкой и печатала уже спокойно, без прежней резкости. Увидев меня, не подняла головы, только сказала:

— Вам велено расписаться в журнале выезда.

— Уже?

— Бумаги любят опережать события, — ответила она.

Я подошёл к её столу. Передо мной лежал толстый журнал в матерчатом переплёте. Дата, время, фамилия, подпись. Всё как положено. Я взял ручку.

— Вы уже знаете, куда меня везут? — спросил я вполголоса.

— Если бы и знала, не сказала бы, — так же тихо ответила она.

— Это личное?

— Вы и сами знаете.

Мне стало неловко из-за блокнота, но я промолчал.

Подпись вышла ровной.

Я вернул ручку, но уходить не стал. Катерина наконец подняла на меня глаза.

— Что ещё? — спросила она.

— Хотел посмотреть, как выглядит человек, который заранее оформляет мой выезд быстрее, чем комиссия успевает застегнуть пальто.

— Привычка работать быстро помогает выжить.

— А привычка работать слишком аккуратно?

— Помогает ещё больше.

Она закрыла журнал, убрала его в ящик и только тогда позволила себе едва заметную, почти невидимую улыбку.

— Завтра постарайтесь не сделать то, что вы обычно делаете, даже в своей голове.

— И что же я обычно делаю?

— Вы ведь учёный. Подумайте.

— Я уже подумал.

— Вот это и настораживает.

Я спорить не стал.

У выхода меня уже ждал Волков. Он стоял у двери так, как будто стоял возле сейфа или камеры хранения.

— Закончил? — спросил он.

— Кажется, да.

— Тогда поехали.

Мы вышли на улицу. Киев к вечеру подморозило. Снег уже не кружился, а сыпал сухо и мелко, как пепел. Машина стояла у бордюра, покрытая тонкой белой пылью. Волков молча открыл мне дверь, дождался, пока я сяду, и только потом обошёл капот.

Всю дорогу он молчал. Я тоже не рвался к беседе. Иногда тишина полезнее вопросов — в ней люди выдают себя мелочами. Как держат руль. Как смотрят на дорогу. Как часто трогают воротник. Волков был собран сильнее обычного. Ему тоже прилетело сверху. Не по шее, конечно. По нервам, которые у него и так не к чёрту.

Только на полпути он вдруг сказал:

— Завтра без фокусов.

— Смотря что считать фокусом?

— Всё, после чего мне придётся писать объяснительную.

Я усмехнулся и отвернулся к окну.

Город уже жил вечерней жизнью. Трамваи тяжело ползли по рельсам, в окнах коммуналок зажигался свет, у булочной стояла короткая очередь, возле газетного киоска спорили двое мужчин в потертых пальто. Обычный Киев. Мокрый, зимний, чуть усталый. И совершенно не подозревающий, что где-то между его институтами, кабинетами и ведомственными машинами сейчас тихо решается, куда именно государство пристроит одного слишком полезного сельского мальчика.

Ведомственный дом встретил нас привычной капустой, дежурной лампочкой и новыми мерами предосторожности. На этаже уже сидел незнакомый постовой. Молодой, скуластый, с лицом человека, который ещё не научился скрывать, что ему самому неловко от своей службы. Увидев Волкова, он поднялся слишком резко.

— Всё в порядке, — бросил тот. — До утра из комнаты не выпускать. Если понадобится уборная — сопровождать.

«Прямо тюремный комфорт», — мысленно заметил я.

Волков провёл меня до самой двери.

— Подъём в пять тридцать. В шесть выезд. Не проспи. Иначе мне придётся помочь тебе проснуться.

— Верю.

Он кивнул и остался в коридоре. Я вошёл к себе, закрыл дверь и только тогда позволил плечам чуть расслабиться. Затем я начал собираться.

Собираться было недолго. Блокнот. Карандаш. Пару чистых рубашек. Тёплое бельё. Носки. Всё.

Ночь прошла почти без сна.

Не потому, что я боялся. И не потому, что волновался сильнее обычного. Просто в голове слишком многое уже двигалось. Закрытый объект. Военная задача. Новые люди. Новый уровень контроля. И — что важнее всего — первый настоящий шаг от института к центру.

Ещё стоило написать домой. Пока этот год не кончился и пока у меня ещё оставалось право делать вид, будто я всё ещё живу обычной жизнью.

_________

Уже вышли 19-20-21 главы. (подробнее в примечаниях автора или в закреплённом комментарии)