Сегодня институт встретил меня не привычной суетой и шумом приборов, а той особой, вязкой тишиной, которая появляется только в двух случаях: либо кто-то умер, либо сверху спустили бумагу, от которой всем резко стало не до разговоров.

В коридорах говорили вполголоса. Лаборанты уже не суетились, а передвигались быстрым, деловым шагом, как люди, внезапно вспомнившие, что у них есть начальство. Даже сторож у парадного входа перестал делать вид, будто дремлет, и проверил мой пропуск дважды, будто за ночь я мог сменить лицо.

«Вот и началось».

Я уже знал, кто виновник.

Поднялся на второй этаж, машинально отфильтровывая окружающий шум. Где-то в соседнем крыле трещал телефон, в бухгалтерии шелестели ведомости, за закрытой дверью первого отдела низкий мужской голос диктовал фамилии. Мою я услышал сразу.

— Петров Иван... Да, по линии школы тоже... Нет, не только сельсовет. И библиотеку проверьте.

Я продолжил спокойно идти.

Честно говоря, я и не ждал иного. Если система в меня вцепилась, она не станет довольствоваться рентгеном и парой анкет. Она начнёт копать всё: школу, соседей, учителей, привычки, библиотечный формуляр, кто с кем дружил, кто с кем подрался, почему не в комсомоле, почему слишком тихий, почему слишком умный, почему вообще живой. Шевцов проверял и прежде, но будто его начальство это волновало? К тому же, он действовал не столь тщательно.

Но влезать сейчас в эту линию было бы глупо. Пусть копают. Если твоя легенда разваливается от первого запроса в сельсовет, значит, ты уже мертв и просто ещё не получил уведомление.

У дверей лаборатории ждал Волков. Обычно он ограничивался тем, что довозил меня до института и исчезал где-то внизу, но сегодня получил отдельное указание не выпускать меня из виду даже здесь.

— Доброе утро, — поздоровался я.

Волков поднял глаза и ответил на рукопожатие.

— Для кого как...

— Судя по лицу, вам снова не повезло из-за меня?

— А ты, я вижу, слишком уже бодрый сегодня?

— У меня молодой организм.

— Хм... Это временно, — сухо ответил он и кивнул на дверь. — Иди. Тебя уже ждут.

В лаборатории всё осталось на своих местах. Те же столы, те же приборы. Но ощущение было другим. Как будто ночью кто-то незаметно переставил стены.

Соколов, возившийся у стеллажа с деталями, увидел меня и сразу отвёл взгляд. Химик Кравчук слишком уж усердно начал рыться в ящике с колбами. Только Катерина вела себя как обычно. Сидела за «Эрикой», печатала ровно, сухо, без лишних движений. Тёмный жакет, аккуратно собранные волосы, очки, спокойное лицо человека, который давно научился не отражать глазами ничего из того, что думает.

Я прошёл к своему столу, снял пальто и уже хотел было сесть, когда она, не оборачиваясь, произнесла:

— Товарищ Петров, академик просил вас сразу к нему.

Голос был ровный, почти без интонации. Но слово «сразу» она выделила едва заметно.

— Благодарю, Екатерина Сергеевна.

Она едва кивнула и перевела каретку.

Щёлк.

Обычный звук машинки. Вот только сердечный ритм у неё был чуть быстрее нормы. Конечно, не от страха или волнения. Скорее от напряжения человека, который знает больше положенного и понимает, что день будет неприятный.

Для меня же всё было иначе. Пусть я и волновался, но скорее с приятным ощущением внутри.

Я постучал в кабинет Лашкарёва и вошёл.

Академик стоял у окна спиной ко мне. Руки сцеплены за спиной, плечи подняты, на столе — раскрытая папка, три телеграммы, моя личная карточка и знакомый серый бланк с красной диагональной полосой. За стеклом медленно тянулся киевский день. На улице неспеша парили снежинки.

— Садитесь, Иван, — сказал он, не оборачиваясь.

Я сел.

Лашкарёв ещё несколько секунд смотрел в окно, потом резко повернулся. Вид у него был усталый, злой и слегка растерянный — редкое сочетание для человека его ума и положения.

— Москва прислала комиссию, — сказал он без предисловий. — Не министерскую отписку, а настоящую комиссию. По тону телеграмм и составу комиссии ясно, что им нужна демонстрация. Сегодня к обеду будут здесь.

— Быстро.

— Для вас — быстро. Для них, как выяснилось, нет. Они, оказывается, уже долгое время читают всё, что вы успели насочинять в своём блокноте.

Он сделал паузу, давая мне возможность удивиться. Я не стал.

— Значит, заинтересовало.

— Заинтересовало? — академик невесело усмехнулся. — Молодой человек, вы, кажется, до конца не понимаете, где живёте. Здесь человека можно забрать за неправильную шутку в очереди за хлебом. А вы подкинули органам бумагу с расчётами, от которых у половины наших теоретиков волосы дыбом встают. Конечно, это их заинтересовало.

Я промолчал.

Лашкарёв подошёл к столу, взял одну из телеграмм и бросил её передо мной. Читать я не стал — хватило и того, что услышал вчера в коридоре. Но жест был показательный.

— Они затребовали всё, — продолжил он. — Школу. Биографию. Характеристики. Происхождение. Поведение. Даже библиотечные формуляры. И при всём этом больше всего их волнует не то, откуда вы взялись, а не слишком ли вы хороши для своей легенды.

— Слишком хорош — тоже преступление?

— В вашем случае — почти да. Для них деревенский мальчик, который не пьёт, не дерётся, не таскается по компаниям, не лезет в самодеятельность и при этом думает категориями, которых не должно существовать в голове у подростка, — не подарок судьбы. Это либо чья-то игра, либо утечка, либо вражеская работа. Они не любят чудес. Они любят объяснения.

— А если объяснения нет?

— Тогда человека запирают поближе и начинают изучать внимательнее.

Он сел напротив, тяжело провёл рукой по лицу и вдруг заговорил уже тише:

— Послушайте меня внимательно, Иван. Я не хочу вас пугать. Но и успокаивать не стану. Сегодня вас будут проверять не на ум. Ум они уже признали. Вас будут проверять на полезность. Сможете ли вы дать им что-то такое, после чего они решат, что вас выгоднее использовать, чем ломать.

Я сомневался, что это так. Товарищ Лашкарёв любил слегка приукрашивать. Меня скорее ждало два варианта — сотрудничество или принудительное сотрудничество.

Но из вежливости я спросил.

— Что именно им нужно?

— Им нужно что-то, что можно потрогать, включить и показать генералу. Понимаете, о чём я? Не ваши теории, молодой человек!

Я откинулся на спинку стула.

— Это уже лучше.

Лашкарёв посмотрел с раздражением.

— Для кого лучше? Для меня? Для вас? Иван, вы ведь понимаете, что мы не в романе Жюля Верна? Невозможно за полдня создать промышленную революцию.

— Революцию — нет, — ответил я спокойно. — Но выиграть один раунд — вполне.

Он прищурился.

— Что вы хотите сделать?

Я наклонился вперёд, взял чистый лист и быстро набросал несколько блоков схемы.

— У вас на складе лежат германий, точечные диоды и россыпь бракованных высокочастотных узлов, которые никто не хочет трогать, потому что они капризны. У радиолокационщиков вечная проблема одна и та же: помехи, нестабильность режима и потеря слабых импульсов. Все пытаются лечить это грубой мощностью. Поэтому мы соберём узел выделения полезного импульса с диодным ограничением и пороговой схемой отбора. Не на бумаге, разумеется. Чтобы на входе был мусор, а на выходе — читаемая отметка цели.

Лашкарёв смотрел на лист и молчал.

— Это возможно, — сказал он наконец. — Но не за один же день!

— Для обычной бригады — да. Для меня — нет.

Он нахмурился.

— Иван… Вот это ваше ледяное спокойствие и самоуверенность когда-нибудь доведут меня до инфаркта.

— Тогда вам нельзя работать с молодыми талантами, Вадим Евгеньевич.

— Не острите, — буркнул он автоматически, но в глазах мелькнуло что-то живое. — Хорошо. Допустим. Я знаю, что вы не столь глупы, чтобы так рисковать. Что вам нужно?

Я начал перечислять. Волноводы были не нужны. Лампы — минимум. Германий — отобранный. Техник из высокочастотной группы. Стенд с генератором помех. Осциллограф. Доступ в запасник. И чтобы никто не мешал.

— И ещё, — добавил я. — Подготовьте не кабинетную, а производственную аргументацию. Что-то вроде: «узел может сократить сроки, уменьшить массу, повысить устойчивость и облегчить серийную сборку». Для Москвы это важнее.

— Это я и без вас знаю.

— Тогда мы сэкономим время.

Академик шумно выдохнул, поднялся и позвонил.

Через десять минут лаборатория зашевелилась по-настоящему.

Вот за что я уважал Лашкарёва — когда нужно, он переставал быть учёным и превращался в командира. Без истерик. Без пафоса. Просто начинал двигать людей, как фигуры на доске.

Соколов побежал в высокочастотную секцию. Кравчука отправили в кладовую за отобранным германием. Старого техника Мельника, ворчащего так, будто его отрывали от важных государственных дел, притащили из соседнего корпуса. Волков ушёл курить. А Катерина осталась на месте.

Сперва я решил, что она просто продолжит стучать по клавишам и наблюдать краем глаза. Но через полчаса она подошла к моему столу и молча положила рядом лист.

Это была заготовка служебной записки.

Сверху — шапка, ниже — сухая, машинописная формулировка: «О демонстрации экспериментального узла селекции импульсного сигнала при помеховой нагрузке».

Я пробежал текст глазами и невольно хмыкнул.

Грамотно.

Ни одного лишнего слова. Ни намёка на «гениальность», «революционность» и прочую ерунду, которой в таких бумагах место только в мусорной корзине. Всё строго по делу: цель, средства, ожидаемый эффект, границы демонстрации.

— Это ваша работа? — спросил я, поднимая глаза.

— Я только оформила то, что академик велел оформить, — ответила она.

— Слишком аккуратно для простой диктовки.

Она чуть приподняла бровь.

— Смелое заявление.

— Лашкарёв написал бы «существенный вклад в развитие направления». Вы написали «потенциальное сокращение аппаратной сложности». Это не язык академии. Скорее язык людей, которые хотят продать идею наверх так, чтобы её не сочли мечтами.

Катерина посмотрела на меня несколько секунд, потом спокойно сказала:

— Иногда вы говорите лишнее, Иван Петрович.

— А вы иногда притворяетесь менее умной, чем есть.

— Это полезная привычка.

— Верю.

Она уже собиралась уйти, но я задержал лист пальцами.

— Спасибо.

— Пока не за что, — сухо ответила она и вернулась к машинке.

Вот и весь разговор. А пользы в нём было больше, чем в половине академических совещаний. По крайней мере теперь я окончательно понял: Катерина не просто печатает под диктовку. Она понимает механику власти. А это редкий талант.

Дальше началась работа.

Та самая нервная лабораторная рутина, от которой через час на столе скапливаются обрезки провода, крошки припоя, бумажные салфетки с карандашными расчётами и три пустых стакана от остывшего чая.

В этом была своя романтика, и за недели здесь я уже к этому привык. Хотя, сегодняшний день явно отличался особым напряжением.

Я быстро разобрал трофейный узел, отбросил половину схемы как бессмысленный балласт и собрал новую логику на том, что было под рукой. Мельник ворчал мне под локоть, но ворчал уважительно. Соколов сперва смотрел как на сумасшедшего, потом начал молча выполнять команды. Кравчук раз за разом таскал детали, будто внезапно понял, что участвует не в чужой детской забаве, а в чём-то, за что потом либо похвалят, либо спросят.

Я работал быстро, но без показухи. Руки двигались в человеческом темпе. Никакой сверхскорости на глазах у публики. Зато микроконтроль я использовал вовсю: выравнивал тончайшие зазоры, сажал пайку чище, чем позволяли обычные руки, и проверял структуру контактов рентгеновским зрением, не выдаваясь ни жестом. Для окружающих это выглядело просто как «дьявольская аккуратность».

К полудню на стенде уже лежал собранный узел.

Небольшой. Скромный. С точки зрения будущего — почти примитивный. Но именно это мне и было нужно. Не чудо. Не «инопланетная магия». А вещь, которую могли сделать в 1953 году, если бы кто-то вовремя дал нужное направление.

Лашкарёв подошёл, посмотрел на схему, на монтаж, на осциллограф, и наконец на меня.

— Работать-то оно будет? — спросил он.

— Возможно.

— Шутить вздумал?

— Тогда, обязано.

— Ненавижу это слово.

— А я ненавижу отчёты о неудачах. У всех свои слабости.

Он уже хотел колко ответить, но в коридоре послышались уверенные шаги. Так обычно ходят люди, которые не считают нужным подстраиваться под чужой ритм.

«Точно по времени».

У меня не было часов, но я всё давно рассчитал.

Волков первым распахнул дверь.

Комиссия прибыла.

Их было трое.

Первый — сухой полковник в гражданском, но с такой выправкой, что маскировка выглядела почти оскорбительно. Второй — пожилой инженер в очках, с усталым лицом человека, который всю жизнь спорил с плохими чертежами и ещё худшими начальниками. Третий — плотный мужчина лет сорока пяти, с аккуратными руками и тяжёлым взглядом практика. Не академик. Не чекист. Заводской или министерский. Самый опасный тип. Такого красивыми словами не купишь.

Увы, у меня не было возможности «пробить» их личности заранее. Уверен, так было бы намного проще работать. К сожалению, повлиять на Катерину было даже сложнее, чем собрать батарею реактивных снарядов на заднем дворе. Про Шевцова я вообще молчу. У него были свои интересы.

Лашкарёв шагнул вперёд.

— Товарищи, рад приветствовать. Вадим Евгеньевич Лашкарёв.

— Взаимно, — коротко ответил полковник и сразу перевёл взгляд на меня. — Петров?

— Да.

Он окинул меня взглядом без всякой спешки. Явно не как человека. Скорее, как объект, который пока ещё не решено, в какую графу занести: «ценное» или «сомнительное».

— Полковник Князев, — сказал он. — Это товарищ Лебедев, Министерство радиопромышленности. Это товарищ Чернов, технический эксперт. Разговор будет короткий. Либо вы нас заинтересуете, либо сэкономите нам время.

— Хороший принцип, — ответил я.

Чернов, тот самый инженер, впервые посмотрел на меня с живым интересом. Не с симпатией, а как на забавный «экземпляр».

Князев слегка сузил глаза.

— Смелый.

— Всего лишь экономлю вам время, товарищ полковник.

Лашкарёв еле заметно дёрнул щекой. Вероятно, мысленно уже выбирал, чем добивать меня после визита комиссии — линейкой, графином или личным проклятием.

Однако, я намеренно это делал, прощупывая почву, и их пульс.

Но Князев неожиданно не стал давить. Наоборот, кивнул на стол.

— Что это?

— Демонстрационный узел импульсной селекции при помеховой нагрузке, — ответил я. —Рабочий принцип на нашей сегодняшней элементной базе. Задача — выделять полезный сигнал там, где штатная схема захлёбывается в шуме.

Лебедев подошёл ближе.

— И сколько вы с этим возились? Месяц? Два?

— С утра.

Чернов фыркнул.

— Смешно.

— Проверить легко, — спокойно сказал я. — Вон там лежат разобранные узлы, там — вчерашний хлам со склада, а у техника Мельника до сих пор испорченное настроение. Ничего смешного.

Мельник буркнул что-то нецензурное себе под нос. Комиссия его, к счастью, не расслышала. Я расслышал.

Князев шагнул к стенду.

— Показывайте.

Я включил питание. На первом канале осциллографа пошёл грязный, рваный сигнал. На втором — уже после моего узла — линия стала чище, импульсы отделялись увереннее, лишняя дрожь заметно ушла.

— Это ещё не всё, — добавил я. — Дайте помеховую нагрузку выше.

Чернов сам подошёл к генератору. Вот это мне в нём сразу понравилось. Не строил из себя начальство, а полез руками. Увеличил нагрузку, прищурился, посмотрел на экран, потом на меня.

— Ещё раз.

Я пожал плечами.

— Нет проблем.

Он добавил ещё. Первый канал окончательно поплыл. Второй держался.

Небольшая пауза.

Та самая, ради которой всё и затевалось.

Лебедев первым нарушил тишину.

— Какова масса узла?

— Ну, явно ниже, чем у нынешнего решения, если, конечно, убрать лишнюю ламповую обвязку и не бояться упростить архитектуру.

— А температурная устойчивость?

— Не идеальна. Пока что. Но это уже лечится технологией, а не тупиком самой идеи. Если дадите мне доступ к материалам и не заставите выбивать каждый диод через три инстанции, результат будет совсем другим.

— «Дадите мне», — повторил Князев. — Вы с нами торгуетесь?

— Никак нет, товарищ полковник. Просто называю вещи своими именами. Вы приехали проверить, стоит ли допускать меня к серьезным разработкам. А я хочу понять, дадут ли мне настоящую работу и материалы, или мы так и будем тратить время на медкомиссии и подозрения. Нам ведь обоим нужен результат, а не пустые разговоры.

Я сознательно шел по лезвию бритвы.

Лашкарёв шумно втянул воздух. Соколов застыл у шкафа. Катерина перестала печатать.

А вот комиссия, наоборот, ожила.

Теперь всё и решится._______________

Уже вышла 18-19-20 глава. (подробнее в примечаниях автора)