Пять минут пролетели незаметно.

Пока я одевался в тесной подсобке, куда меня буквально вытолкнули после ЧП в рентген-кабинете, в воздухе по-прежнему висел тяжелый запах горелого масла и старой изоляции. За дверью слышались злые команды Елены Васильевны, топот сапог и сухой голос Волкова, пытавшегося быстро навести порядок. Рентгенолог окончательно пришла в себя и теперь лихорадочно спасала не только комиссию, но и собственную карьеру.

Я застегнул последнюю пуговицу и невольно усмехнулся. Первая часть плана прошла даже лучше, чем я рассчитывал. Старый аппарат вовремя отправился на пенсию, снимок не получился, а я остался не при делах, едва не пострадавший от халатности советского здравоохранения. Беда была в том, что такие фокусы удаются ровно один раз. Во второй раз это уже не везение, а закономерность. А закономерности в МГБ очень быстро начинают оформлять в виде рапортов.

Иглы, рефлексы, давление, мышечный тонус — всё это я ещё мог обмануть. Сложно, муторно, с поправкой на физиологию человека и на собственную осторожность, но всё же мог. Рентген был куда неприятнее.

За дверью тем временем уже говорили по делу.

— Опечатать кабинет, — резко бросила Елена Васильевна. — Щиток не трогать до техников.

— Журнал изъять? — спросил кто-то из дежурных.

— Зачем? — тут же отрезал Волков. — Пишем: технический отказ вследствие износа. Без самодеятельности.

— В третьем корпусе всё готово, товарищ майор, — донеслось издали.

— Кассеты заряжены? — тут же уточнила врач.

— Да.

Я выдохнул.

Новый аппарат уже ждёт. Теперь точно без шанса свалить всё на старую сборку.

— Петров! — донесся из коридора голос Волкова. — Закончил?

— Так точно.

Я вышел наружу, держа лицо в правильном выражении: чуть растерянный, но в целом собранный. Волков стоял у двери и выглядел уже совсем иначе, чем полчаса назад. В его глазах исчезла та лениво-служебная скука, с которой обычно сопровождают очередного поднадзорного. Теперь передо мной был человек, которому нужно закрыть задачу в срок, не допустить нового ЧП и не привезти начальству лишнюю проблему в папке с красной полосой. Он быстро окинул меня взглядом с головы до ног, задержался на воротнике рубашки и коротко спросил:

— Не обожгло?

— Нет.

— Хорошо. Тогда идём. И на этот раз без фокусов.

Фраза была простой, даже будничной, но я слишком хорошо слышал оттенки чужих голосов, чтобы не уловить в ней второй смысл. Он не обвинял. Пока что. Просто запоминал. Впрочем, оно и понятно. Такова была его работа — искать виновных, и списывать всё на технику или случайность было не в стиле спецслужб.

Мы двинулись по длинному коридору. Мой слух, как всегда, цеплялся за всё подряд. За три стены отсюда спорили о перегоревшем реле, этажом ниже санитар ворчал на носилки, а где-то в глубине корпуса натужно гудел старый трансформатор. Я машинально убрал лишний шум на задний план, оставив только то, что могло пригодиться: шаги Волкова, свои собственные, дыхание охраны на повороте.

Затем мы свернули в боковой переход, и обстановка сразу изменилась. Ковровая дорожка исчезла, двери стали проще, пол — голый, крашеный, стены — белёные, с мелкими трещинками у плинтусов. Откуда-то тянуло сыростью. На стене висела табличка с правилами радиационной безопасности, у ниши скучал часовой с карабином, а в углу стоял бак с крышкой и длинной деревянной ручкой для швабры. Не фасад. Служебное брюхо здания.

Вполне логично. Новую технику обычно ставят не туда, где красиво, а туда, где она должна нормально работать и не капризничать.

Это был третий корпус.

У дверей блока нас уже ждала сама Елена Васильевна. Халат она сменила, но полоска копоти на щеке ещё осталась. Очки сидели ровно, голос тоже пришёл в норму. Только в глазах мелькало раздражение — не на меня, а на сам факт того, что рабочий день внезапно решил пойти не по плану.

— Заходим быстро, — сказала она. — Аппарат подготовили. Кассеты заряжены.

Лейтенант коротко кивнул и посмотрел на меня.

Я прошёл вперёд.

Новый кабинет оказался заметно лучше прежнего. Свежая побелка, тяжелый свинцовый экран, отдельный стабилизатор, новый распределительный шкаф, чистый аппарат с почти не затертыми рукоятями. Даже по звуку было ясно, что эта машина не доживает последние месяцы, а только недавно встала на службу. Ровный гул трансформатора, чистая линия, никакого дребезга контактов. На табличке аккуратно блестело: «РЕНТГЕН-50».

— Раздевайся по пояс, — сказала Елена Васильевна. — И на этот раз без задержек.

Я снял рубашку, аккуратно повесил её на спинку стула и подошёл к аппарату.

— К экрану. Плотнее. Подбородок выше. Не дышать, когда скажу.

Я прижался грудью к холодному металлу и мысленно вернулся к своему прежнему плану. Он был рабочим, но грубым. Тогда я собирался не столько обмануть излучение, сколько подменить итоговую картинку — рискованно и, будем честны, немного по-дилетантски. Отсюда и авария старого аппарата, когда пришлось спасать ситуацию мгновенно. Но, тогда у меня ещё было право на ошибку. К тому же, «Буревестник» позволял провернуть такой трюк и в случае чего перейти к плану «Б».

Сейчас такой роскоши не было.

Я не мог «нарисовать» снимок тепловым зрением. Не мог сжечь нужные тени на плёнке. Не мог повторно уничтожить аппарат. Всё это выглядело бы либо глупо, либо подозрительно, либо сразу и тем, и другим.

Оставалось лишь одно — биополе.

Тот самый психокинетический каркас, которым я пользовался в полёте, при торможении, в микроконтроле, в ударах и даже в мелочах вроде удержания предметов. До сих пор я использовал его в основном как инструмент силы, разве что в плане регенерации проявил гибкость. Но сила — это тоже геометрия. Давление, вектор, плотность, распределение нагрузки.

Рентгеновский снимок, по сути, был той же задачей. Не нарисовать картинку с нуля, а заставить поток жёстких лучей пройти через моё тело так, как если бы оно было человеческим. Ослабить там, где мои ткани были слишком плотными. Чуть притормозить там, где на нормальном снимке должна быть мягкая тень. Размыть реальные контуры. Сгладить лишнее. Подчеркнуть нужное.

Я прикрыл глаза на долю секунды и включил рентгеновское зрение в минимальном режиме. Не глубоко, не насквозь по всему этажу — только здесь. Только аппарат, излучатель, кассета, мой собственный силуэт. Следом пространство «расслоилось на физику».

Конус излучения я увидел ещё до команды врача — бледный, почти бесцветный, как нож из холодного тумана. Он ещё не бил в полную силу, но аппарат уже набирал режим. Я видел свои кости — слишком плотные, и крайне непохожие на то, что должно быть у сельского шестнадцатилетнего парня, пусть даже крупного не по годам.

— Не дышать, — сказала Елена Васильевна.

Щёлкнул тумблер.

В этот же миг я вытянул вокруг грудной клетки тончайший слой биополя. Не сплошной щит, как при ударах «в базе», а сеть из локальных участков разной плотности. Под ключицами — слабее. По контуру рёбер — сильнее, но с рассеянием. Над лёгочными полями — мягкий градиент. По линии сердца — особая работа: не скрыть, а задать правильный, человеческий силуэт. Благо, я видел много снимков.

Это было похоже одновременно на шахматы, хирургию и работу стеклодува. Потому-то я и избрал этот путь как «план Б».

Луч прошёл через меня.

Я ощутил давление. Как будто по внутренним слоям плоти и поля провели тонкой холодной линейкой. Виски моментально налились тяжестью. Пришлось удерживать сразу несколько вещей: положение тела, маску обычного человека на лице, дыхательную паузу, рентгеновское зрение и сам психокинетический каркас.

Аппарат щёлкнул. Экспозиция закончилась.

— Не отходи, — тут же бросила врач. — Сейчас ещё посмотрим.

Я замер.

«Она что-то подозревает?»

Неприятно. Одной кассетой дело не ограничится.

Елена Васильевна вышла из-за ширмы, прищурилась, посмотрела на экран, потом на меня, потом снова на экран. В её глазах уже не было прежней суеты. Она работала.

— Плечи не поднимай, — коротко сказала она. — Расслабься. Да не так, Петров, ты ж как жердь проглотил. Вот. Теперь нормально.

Я выполнял команды, и одновременно чуть перестроил поле, потому что даже банальный наклон плеча менял рисунок теней.

Врач снова щёлкнула чем-то на панели. Аппарат тихо загудел на другом режиме. На этот раз это было не полноценное экспонирование на плёнку, а быстрый контроль через экран. Хуже, в каком-то смысле, потому что держать «человеческую» картину нужно было не мгновение, а непрерывно, пока она смотрит.

Я ощутил, как по позвоночнику пошло неприятное напряжение.

Сила — вещь благодарная. Там всё честно: дал больше — получил больше. А вот тонкий контроль утомлял иначе. Здесь нельзя было «поднажать». Здесь нужно было не переборщить. На волос, на полтона, на долю миллиметра.

Благо, я вспомнил голос отца, и подавил желание разбить здесь всё вдребезги от раздражения.

— Хм, — произнесла Елена Васильевна. — Грудная клетка у тебя, Петров, что-то с чем-то… Ты точно книжки в деревне читал, а не соху толкал?

— Бывало и такое, товарищ майор.

— Не сомневаюсь…

Она поджала губы и шагнула ближе к экрану. Я уловил её сердечный ритм — чуть повышенный. Но не из-за тревоги.

Она ведь помнит, что мне всего шестнадцать?

Хотя, объективно, мне ведь уже за пятьдесят…

— Ещё раз. Глубокий вдох. Выдох. Теперь задержи.

Я сделал всё, как надо.

На выдохе держать картину было даже удобнее. Диафрагма вставала на понятное место, лёгочные поля упрощались. Я распределил поле заново, чуть ослабил «плотность» по правому краю и сильнее погасил собственный позвоночник. Он на снимке мог выйти слишком чётким.

Щелчок.

Гул стих.

Елена Васильевна ещё несколько секунд смотрела, потом недовольно поджала губы.

— Боковую.

Разумеется.

Я внутренне выругался и отошёл от экрана.

Боковая проекция была куда неприятнее прямой. В ней уже не спрячешься за общей симметрией. Там играет всё: грудина, сердце, тень позвоночника, глубина грудной клетки. Одно неверное распределение — и вместо человека получится анатомический курьёз.

— Левым боком к кассете. Руки выше. Да не так. Вот сюда. Подбородок подними. Плотнее, — в середине процесса мне показалось, что она слишком уж вошла во вкус. Даже начала трогать мою голову.

Даже лейтенанту досталось:

— Волков, дверь прикройте, у меня сквозняк по плёнке гуляет.

Лейтенант молча прикрыл дверь и остался у косяка. Я чувствовал на себе его взгляд. Ненавязчивый, но цепкий. Ему не нравилась эта история. Не нравился я. Не нравилось, что вокруг меня то и дело появляется лишняя работа. Впрочем, это было взаимно.

Я прижался боком к аппарату.

Сейчас придётся не столько гасить реальную анатомию, сколько создавать правдоподобную глубину. Настроить прохождение луча так, чтобы сердце не «провалилось», грудина не вышла слишком слабой, а задние рёбра не стали похожи на арматуру.

— Не дышать.

Щелчок.

«И на что я трачу время…»

Я натянул каркас плотнее, чем в первый раз. Почти сразу понял, что переусердствовал. Сердечная тень вышла бы слишком ровной. Для живого человека так не бывает — там всегда есть мелкая естественная нечёткость, лёгкая асимметрия. Пришлось ослабить один участок на долю мгновения, позволив лучу пройти чуть свободнее. Это было всё равно что удерживать на кончике пальца каплю ртути, пока кто-то трясёт стол.

Наконец аппарат стих.

Я медленно выдохнул.

На лбу выступила самая настоящая испарина — не от жара и не от страха, а от ментального напряжения.

«Кто бы мог подумать?»

Вот уж не ожидал, что самой тяжёлой физической задачей в Киеве для меня окажется «честно солгать» рентгеновскому аппарату.

— Готово, — сказала Елена Васильевна. — Теперь ждите.

Она забрала кассеты и скрылась за дверью маленькой проявочной.

Кабинет погрузился в тишину.

Точнее, почти. За перегородкой журчала вода, щёлкали зажимы, шуршала плёнка. В реактивах парило уксусом, проявителем, мокрой эмульсией. В коридоре кто-то прошёл быстрым строевым шагом. Из распределительного шкафа ровно гудел стабилизатор.

Волков достал папиросу, покрутил её в пальцах, но закуривать в кабинете не стал. Он не курил уже довольно давно, не зря такой раздраженный.

— Везучий ты, Петров, — наконец сказал он.

— Это хорошо или плохо?

— Пока не решил.

Я пожал плечами.

Он больше ничего не добавил, но внутренне уже явно сделал выводы, которые дойдёт до Шевцова.

Вскоре дверь проявочной открылась.

Елена Васильевна вышла с двумя влажными снимками, аккуратно подцепив их за уголки. Подошла к негатоскопу, щёлкнула выключателем, подняла плёнку к белому свету и замерла.

Я тоже смотрел снимок.

Врач между тем читала изображение быстро, профессионально, без лишней театральности. Сначала прямую проекцию. Потом боковую. Затем снова прямую, уже внимательнее.

Её пульс слегка ускорился.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Волков.

— Сейчас, — отрезала она.

Я невозмутимо ждал.

Если она сейчас нахмурится и скажет что-нибудь вроде: «любопытная картина», — дальше всё покатится совсем по другому сценарию.

Но Елена Васильевна только поправила очки и ожидаемо сказала.

— Богатырь.

Разумеется. Я уже оценил снимок.

— В смысле? — не понял Волков.

— В прямом, — она чуть постучала карандашом по плёнке. — Лёгочные поля чистые. Очагов нет. Корни без грубой патологии. Сердце в пределах. Диафрагма нормальная. По кости… м-м… выраженная плотность кортикального слоя, но у таких «экземпляров» это бывает. Конституция, питание, возраст, физический труд. Видели бы вы деревенских кузнецов, товарищ лейтенант.

Я улыбнулся.

Не идеально, конечно. Косяки были. Но это просто погрешность. Не стерильная картинка из учебника, а нормальный снимок очень крепкого парня.

Елена Васильевна ещё раз посмотрела на боковую проекцию и добавила:

— Скажем так, для науки интересен, для фтизиатра — не очень. Свою задачу я закрыла.

— То есть? — спросил Волков.

— То есть — годен. А вы чего ожидали? По-моему, в этом случае даже рентген не нужен.

Она подошла к столу, быстро сделала запись в карте и поставила размашистую подпись.

Щёлкнула печать.

— Одевайся, Петров, — сказала она мягко. — И следи за осанкой. Тебе к лицу.

— Так точно.

Но от моего ответа она почему-то нахмурилась, а затем отвернулась и сказала:

— Свободны.

Я оделся, забрал карту и вышел в коридор. Волков молча шёл рядом. Уже без той внутренней спешки, что была после аварии. Задача закрылась. Нерв ушёл. На смену ему вернулась обычная ведомственная собранность.

Финальную подпись поставили на втором этаже, в тесном кабинете главврача.

Седой полковник медицинской службы даже не взглянул на меня толком. Пролистал карточку, увидел цепочку печатей, задержался на рентгене, пробурчал что-то себе под нос и жирно, с нажимом расписался на последнем листе.

— Годен, — сказал он. — Передайте в первый отдел.

Вот и всё.

Обычное человеческое слово, сказанное между делом, окончательно закрепило моё право оставаться человеком ещё какое-то время.

Странное чувство.

Мы с Волковым спустились вниз и через пять минут уже ехали в машине. Киев за окном тянулся холодной лентой. Зима уже почти наступила.

— Куда теперь? — спросил я.

— В Академию, — ответил Волков, не отрывая взгляда от дороги.

Я кивнул и откинулся на спинку сиденья.

Слух, освобождённый от необходимости ловить каждый писк аппарата, снова начал цепляться за город. Скрип трамвайных рельсов, далёкий свист паровоза с вокзала, радио за открытым окном какой-то коммуналки, лай собак во дворе. Киев казался тяжёлым, чуть сырым и уставшим. Но по-настоящему живым.

Вскоре машина свернула на знакомую улицу. Не уверен, сколько ещё мне предстояло здесь работать, но уверен, после того как мои записи дойдут до нужных людей, всё изменится. И к тому времени я уже точно буду иметь полную форму допуска. Вопрос в том, как скоро это случится, и не возникнут ли у меня осложнения в процессе?