Я почувствовал легкое давление, а затем... Игла вошла без труда. Никакого звона ломающейся стали, никакого конфуза. Она пронзила плоть без всякого сопротивления.

Ничего сверхъестественного. Никакого инопланетного чуда. Обычная процедура в обычном кабинете спецполиклиники МГБ.

Тёмная, густая кровь неспешно потекла в стеклянный цилиндр. Медсестра-сержант наблюдала за процессом с профессиональным равнодушием, но через пару секунд её брови всё же поползли вверх. Она чуть наклонилась вперед, разглядывая шприц.

— Хм? Что-то медленно идет, — нахмурилась она, чуть сильнее потянув поршень на себя. — Спишь на ходу, Петров? Давление низкое?

— Волнуюсь, товарищ сержант, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал чуть надтреснуто, с той самой долей юношеской робости, которая полагалась моему образу. Я намеренно расслабил лицевые мышцы, позволяя им стать тяжелыми, имитируя легкую бледность, — Врачей с детства не люблю…

— Ишь ты, такой богатырь, а шприца испугался, — хмыкнула она, но нажим всё же ослабила. В её голосе проскользнула едва заметная тень сочувствия. — Терпи, солдат. Уже почти всё.

Я вымученно улыбнулся, глядя, как наполняется цилиндр.

— Ага… Скорее бы.

Она и не подозревала, что острие иглы сейчас находилось вовсе не в моей вене. Оно покоилось в узком резервуаре между моей истинной кожей и слоем коллодия — вязкого медицинского клея, который я ювелирно смешал с органическим пигментом еще вчера.

Это произошло вскоре после того, как я закончил разговор с Шевцовым. Пусть я и предвидел медосмотр, но кровь требовалась свежая, не успевшая свернуться или расслоиться, поэтому я действовал в ту же ночь, когда город окончательно погрузился в сон.

«Ну, пора немного сжульничать», — с этой мыслью я лёг на кровать, накинул на себя плотное одеяло с головой, создавая видимость спящего кокона, а затем «испарился».

Хоть я и знал, что в стенах квартиры установлены лишь микрофоны прослушки, я всё равно хотел избежать лишних рисков. На сверхскорости я покинул квартиру через окно. Следом моё биополе плотно покрыло одежду, не позволяя воздушным потокам и трению превратить мой костюм в лохмотья, а ударной волне — выбить стекла в половине района. Для любого наблюдателя я превратился бы в размытое пятно, промелькнувшее быстрее, чем человеческий мозг успеет осмыслить.

Достичь спецполиклиники было делом нескольких секунд. Взломать холодильник в хранилище крови, используя рентгеновское зрение, чтобы не возиться с замками — еще пара секунд. Я помнил этот запах: резкий, бьющий в нос дух хлора, застоявшегося фреона из гудящего компрессора и едва уловимый металлический железистый привкус самой крови. Стеклянный флакон первой группы, резус отрицательный. Самый безопасный и универсальный вариант. В дополнение — цитрат натрия, стандартный антикоагулянт.

Там же, в пустом процедурном кабинете, вдыхая сладковато-тошнотворный аромат эфира и спирта, я потратил оставшееся время на создание «второй кожи». Работа была ювелирной: слой за слоем я наносил коллодий, добавляя в него микроскопические дозы йода и пигмента, чтобы цвет идеально слился с моей легкой смуглостью. Затем я сформировал эластичный карман, в который закачал кровь.

Это было самое сложное. Чтобы опытная медсестра не почувствовала странное сопротивление при уколе (ведь игла проткнула бы пленку и уперлась в мою непробиваемую плоть), мне пришлось прожечь в собственной коже микроскопический канал.

— Тс-с…

Я помню этот момент. Тепловое зрение, сфокусированное до толщины волоса, вонзилось в моё предплечье. Это была хирургическая точность, достигнутая ценой жуткого ментального напряжения.

«Больно…»

Каждая клетка моего тела вопила от этой противоестественности. Боль была странной — острой, жгучей, но холодной, будто мне в руку вгоняли раскаленную иглу из жидкого азота. Множество выжженных клеток, которые моё тело тут же пыталось восстановить, а я подавлял эту регенерацию усилием воли. Я должен был оставить этот ход открытым ровно под тем углом, под которым обычно вводят шприц. В таком случае даже профессиональный врач не сумел бы обнаружить странность.

Благо, я не регенерировал как Дэдпул, иначе пришлось бы пойти по более острому лезвию, чтобы сохранить свою легенду.

— Готово, — голос медсестры вернул меня к реальности.

Она резким движением выдернула иглу, тут же прижав к месту «прокола» ватку, густо смоченную спиртом.

— Держи крепче, а то синяк появится, — она строго, по-матерински посмотрела на меня, убирая шприц, — Кровь у тебя, Петров, слишком густая. Пей больше воды, и проверь почки.

— Так точно. А сколько воды?

Медсестра обернулась, окинув меня нечитаемым взглядом.

— Двух литров хватит.

— Спасибо.

Я встал, прижимая вату к локтю. Кожа под слоем коллодия уже начала стягиваться. Едва я перестал удерживать регенерацию, как канал, который я прожег ночью, сомкнулся за доли секунды, не оставив даже намека на шрам. Поверхность стала идеально гладкой. По крайней мере, больше не чешется. Это было той ещё пыткой.

— Забери карточку и обходной лист.

Я кивнул, забрал всё и вышел в коридор, поймав на себе скучающий взгляд лейтенанта. Затем я передал ему бумаги. Он молча чиркнул ручкой в моем обходном листе и мотнул головой на следующую дверь.

Следующий час превратился в рутину. Кабинет за кабинетом. Окулист, хирург, невропатолог. Я методично и хладнокровно обманывал советскую медицину.

Когда седой невропатолог бил резиновым молоточком мне под колено, я ювелирно имитировал человеческий рефлекс, сокращая мышцы ровно с той задержкой, которая свойственна людям.

Скорость прохождения нервного импульса у человека — около 100 метров в секунду. Дуга рефлекса занимает примерно 20 миллисекунд. Я рассчитал и заставил свою ногу дернуться с усилием обычного человека.

Когда хирург щупал живот, я искусственно расслаблял свой пуленепробиваемый пресс, делая его мягким и податливым. Правда, мне всё равно сделали выговор из-за большой плотности. Но, это не выбивалось из нормы.

Офтальмологу я послушно читал нижние строчки таблицы Сивцева, старательно щурясь, хотя без труда мог бы разглядеть грязь на его немытых пальцах.

Всё шло гладко. Волков методично отмечал пройденные этапы.

Но оставалось последнее испытание. Кабинет номер двенадцать.

Идя по казенной ковровой дорожке, которая гасила звуки шагов, я невольно вспомнил, как Иван в первый раз столкнулся с проблемой своей «неправильности». Ему было шесть, и мама, напуганная тем, что тот мог поцарапаться во сне, решила подстричь ему ногти старыми ножницами. Звук был такой, будто каленая сталь встретилась с наковальней. Лезвия лопнули с сухим, страшным звоном. Одно из них, отлетев, вонзилось в дубовую притолоку двери. Мать тогда долго крестилась, прижимая его к себе, а отец, хмуро глядя на пальцы юнца, на которых не осталось даже следа, сказал: «Не счипай його, Марья. Само отвалится, як время прийде».

Не отвалилось. Ни через год, ни через десять. Годами Иван учился гигиене «человека из стали», постигая её методом проб и ошибок. Волосы и ногти были такими же прочными, как и всё остальное. Самым запоминающимся был день перед школой, и попытки отца использовать топор…

В общем, чтобы не превратиться в обросшее лесное чудовище, Ивану пришлось здорово потрудиться.

С этим воспоминанием я и остановился перед кабинетом номер двенадцать.

«И чего это я вдруг занервничал?», — хоть я и старался держать маску «человека из стали», но момент был непростой, и она едва не треснула.

Я выдохнул.

Рентгенография.

Здесь фальшивая кожа не поможет. Х-лучи прошьют коллодий, как папиросную бумагу, и наткнутся на мою пуленепробиваемую плоть. Плотность моих тканей такова, что радиация просто вязнет в них, не имея шансов достичь пленки. Поэтому с этим было даже сложнее, чем с кровью. Там я имитировал процесс, здесь же мне предстояло сымитировать саму структуру человеческой жизни.

«Ладно, зашёл и вышел, как планировал», — подбодрив себя, я сделал шаг вперёд.

Затем толкнул тяжелую дверь, обитую свинцовыми листами. Внутри было прохладно. Воздух густо пропитался запахом работающих высоковольтных ламп и старой изоляции.

— Раздевайся по пояс, — раздался резкий, уверенный женский голос из-за защитной ширмы.

Я ещё больше занервничал. Передо мной стояла женщина. На вид ей было около тридцати пяти. Под белым халатом угадывалась ладная фигура, а на плечах — погоны майора медицинской службы. Гладкие каштановые волосы были убраны в строгий узел, но пара выбившихся прядей смягчала её облик. Она что-то отмечала в журнале, не поднимая глаз.

— Ну, чего стоим? Снимай рубашку, клади на стул. Время идет, — бросила она, подняв голову.

Я начал медленно расстегивать пуговицы.

— Хм?

И когда рубашка упала, я почувствовал на себе её взгляд. Майор, которую, судя по табличке на столе, звали Елена Васильевна, замолчала на полуслове. Её карандаш замер над бумагой.

— Ого…

Её реакцию можно было понять. Моё тело было не просто тренированным, а я бы самодовольно отметил, что оно было — совершенным. Мышцы не перекатывались, как у цирковых силачей, они казались высеченными из камня, с идеальной симметрией, которую не встретишь у обычного человека, чья жизнь полна травм и перекосов. Плотная, аномально широкая грудная клетка, четкий рельеф пресса, кожа без единого изъяна, родинки или шрама. Вот только мой повод для гордости постоянно скрывался большими рубахами и пиджаками.

Я даже перестал намеренно горбиться.

— Что-то не так?

Елена Васильевна заметно засмущалась. Она быстро отвела взгляд, и я услышал, как её пульс участился на добрых десять ударов в минуту. Она суетливо поправила очки, хотя те сидели ровно.

— Да... Кхм. Хорошая форма, Петров. Видно, что в деревне ты не только книжки читал... Ладно. Становись к экрану. Руки на пояс, локти вперед. Грудью прижмись плотнее, — она явно нервничала, но я послушно выполнял команды.

— Хм… — и делая вид, что человек. Даже кривился от холода.

— Холодно? Терпи, не на курорте.

«Интересно, этим можно как-то отвлечь её внимание?»

Я плотнее прижался к экрану. Металл обжег кожу ледяным холодом, но на деле это не вызвало дискомфорта.

Громоздкий аппарат «Буревестник» за моей спиной начал наливаться низким, утробным гулом. Трансформаторы выходили на рабочий режим, заполняя комнату вибрацией. Напряжение в воздухе начало нарастать.

«Спокойно», — приказал я себе. — «Всё получится».

Я закрыл глаза. В моей голове развернулась трехмерная модель идеальной человеческой грудной клетки. К сожалению, не без изъянов, поскольку я не мог спроецировать снимок среднестатистического шестнадцатилетнего подростка. Мои габариты стали проблемой. На снимке ребра просто не совпали бы с контурами моего тела. Поэтому я избрал снимок очень крупного мужчины. И, увы, пусть я и готовился, но подходящим оказался всего один. Но он не подходил человеку моего возраста, имея несколько «аномалий». Таким образом, полагаясь на другие снимки я должен был создать новую «картину».

Я должен был стать живым диапроектором, обманывающим пленку. Да, я планировал «отредактировать» картинку прямо в процессе: убрать возрастные изменения и мелкие дефекты.

— Не дышать! — скомандовала Елена Васильевна, и я услышал лязг тумблера.

Но тут вмешался фактор, который даже я не мог предвидеть.

«Что за…»

Фактор советской сборки образца пятидесятых годов.

Реле старого «Буревестника» заело. Вместо ровного нарастания напряжения, трансформатор выдал резкий, непредсказуемый скачок. Мой суперслух уловил искрение на контактах — аппарат выдал дозу рентгеновского излучения на долю секунды раньше и мощнее, чем положено.

«Чёрт!»

Если бы я промедлил хоть на наносекунду, жесткие лучи врезались бы в мою плоть, рассеялись и превратили бы пленку в то, чего я так хотел избежать.

Для меня это означало одно — я просто не успею. Максимум — выдам неверный «рисунок», что было бы намного подозрительнее, чем повреждение аппарата.

Я принял решение незамедлительно.

«Ну, полагаю, тебе давно пора на пенсию», — затем я едва заметно скосил глаза, фокусируя взгляд на распределительном щите за ширмой.

Тончайший, невидимый глазу тепловой луч ударил точно в обмотку. Я вызвал короткое замыкание на пике фазы.

Треск!

Сноп ярко-синих искр вылетел из-за ширмы, ударив в потолок. В ту же секунду, когда врач нажала на спуск, пытаясь выполнить процедуру, внутри аппарата что-то гулко лопнуло. Это взорвался масляный конденсатор.

Звук был похож на выстрел из пистолета в закрытом помещении. Комнату мгновенно заполнило тяжелым, жирным дымом горелого масла и едким духом жженой изоляции. Воздух стал вязким от озона. Лампы на потолке болезненно мигнули, вспыхнули ярче положенного и с тихим звоном лопнули, погружая кабинет в пыльный полумрак, освещаемый только тлением внутри щитка.

— Ах! — вскрикнула Елена Васильевна, отпрянув от пульта. Её отбросило назад, она запуталась в полах халата и едва не повалила стойку с инструментами. — Господи...

Она прижала ладони к лицу, глядя на то, как из недр «Буревестника» валит плотный сизый дым.

Дверь в кабинет резко распахнулась.

Волков ворвался внутрь. Сработал рефлекс оперативника: его правая рука инстинктивно легла на кобуру, расстегивая клапан, но пистолет он доставать не стал. Мы находились в спецблоке для высшего номенклатурного состава, где случайных людей не бывало в принципе, а перед ним стоял офицер старше по званию.

Лейтенант мгновенно оценил обстановку: дымящийся щиток, перепуганная врач и я, застывший у стены с обнаженным торсом. За его спиной в пустом, гулком коридоре уже послышался топот сапог дежурной охраны — здание отреагировало на хлопок.

— Товарищ майор, доложите обстановку! — голос Волкова лязгнул сталью, но субординацию он соблюдал четко. — Диверсия? Нападение?

Елена Васильевна, кажется, начала приходить в себя, но её всё ещё потрясывало. Она судорожно поправила съехавшие на кончик носа очки.

— Реле... — пролепетала она, указывая дрожащим пальцем на щит. — Пробило реле, лейтенант. Скачок напряжения в сети... Я нажала «пуск», и оно... просто коротнуло.

Волков убрал руку с кобуры и шагнул в кабинет, коротким жестом останавливая появившуюся в дверях охрану. Он осторожно заглянул за ширму сквозь дым.

— Аппарату двенадцать лет, — внезапно окрепшим голосом добавила врач. Страх перед начальством и ответственностью заставил её перейти в наступление. — Я писала рапорт в Санотдел еще в прошлом месяце!

После этих возмущённых слов она бросилась к аппарату. Рискуя обжечься, она вырвала кассету из приемника. Её руки тряслись так, что она едва не уронила её.

Она вынесла пленку к единственному уцелевшему окну, сквозь которое пробивался тусклый дневной свет. Сорвала задвижку, вглядываясь в пластик.

Но, к её сожалению, результат был ожидаемым.

— Пусто.

Снимок был абсолютно черным. Сплошная, непроглядная тьма, выжженная колоссальным, неконтролируемым выбросом.

— Засветило насквозь, — Елена Васильевна бессильно опустила руку со снимком. — Весь слой выгорел. Такой импульс... Петров, если бы не свинцовый экран, тебе бы не поздоровилось.

— Товарищ майор, — Волков подошел к ней почти вплотную, глядя на испорченный снимок. Его тон стал ледяным, давящим не званием, а весом стоящего за ним ведомства и приказа. — У нас жесткий график. Личное распоряжение руководства Управления. Человек должен быть оформлен сегодня. Что у нас по запасному фонду?

Елена Васильевна решительно вытерла лицо краем халата, размазав копоть по щеке.

— В третьем корпусе, в блоке «Б», стоит новый «Рентген-50». Его недавно откалибровали, он на отдельной линии питания. Пойдем туда. Волков, распорядитесь, чтобы здесь всё опечатали и вызвали техников. И давайте без рапортов о вредительстве. Напишите «Технический отказ вследствие износа». Вам же меньше бумаг писать.

Лейтенант тяжело посмотрел на дымящийся остов аппарата. Желание закончить дело и отчитаться перед начальством пересилило тягу к бюрократическим разборкам.

— Пять минут на сборы, товарищ майор, — чеканя слова, ответил он. — Петров, одевайся. За мной.

Я послушно пошел к выходу. Проходя мимо дымящегося щитка, я почувствовал легкий укол совести — хорошая была машина, надежная. Но моя легенда стоила дороже любого трансформатора.

«Штирлиц ещё никогда не был так близко к провалу…» — невольно пронеслось у меня в голове.

________

*«Буревестник» — советский медицинский рентгеновский аппарат, выпускавшийся в конце 1940-х — 1950-х годах.