Как только дверь за мной закрылась, спустя всего несколько мгновений маска «серой мышки» слетела с лица Орловой.

Она выждала пару минут, а затем я уловил её плавные, абсолютно бесшумные шаги — так ходят только профессионалы, прошедшие школу диверсионных групп, мягко перенося вес на внешний свод стопы, чтобы ни одна половица не скрипнула под тяжестью тела.

Щелчок ящика. Сухой, деловитый шорох бумаги.

Её пальцы коснулись блокнота. Я слышал, как дрогнуло её дыхание — физиологическая реакция на азарт, которую она подавила почти мгновенно, вернувшись к размеренному ритму. Её глаза быстро пробежали по многоэтажным формулам. Не сомневаюсь, что она не понимала в них ни черта — для неё интегралы были лишь набором оккультных символов. Но она была натаскана распознавать сложность. Орлова видела их инородную стройность и тот гриф важности, который я намеренно придал записям, обведя ключевые коэффициенты жирным карандашом.

Следом она спрятала блокнот под жакет, прижав локтем. Спустя секунду я увидел сквозь стену, как серое пятно её силуэта выскользнуло в коридор.

Орлова направилась в конец крыла, к неприметной железной двери с надписью «Архив». Обычный лаборант подумал бы, что там пылятся отчеты тридцатых годов, но я знал: за стеллажами с папками оборудована темная комната. Там стояла репродукционная установка — немецкий «Zeiss». Громоздкий стальной аппарат на станине, оснащенный мощными лампами и цейсовской оптикой, способной разглядеть микротрещины на металле.

Его предназначение в руках агента МГБ было легко понять.

Я слышал сухой щелчок тумблера. Низкий, вибрирующий гул трансформатора, который едва заметно просаживал напряжение в сети этажа. Орлова работала филигранно, с автоматизмом конвейерного сборщика, явно на опыте. Положила блокнот под объектив. Вспышка. Переворот страницы. Вспышка. Всего три минуты на то, чтобы переснять ключевые страницы на узкую форматную пленку, и еще минута на то, чтобы вернуться. Она даже не стала проявлять их здесь. Кассета, вероятно, уйдёт курьером в лабораторию на Владимирской, где её вскроют специалисты.

Рискованно, но у неё даже не сбился пульс.

Вскоре блокнот уже лежал в ящике. Он был повернут ровно под тем же углом в тридцать градусов, как я его оставил — она явно использовала визуальные ориентиры на поверхности стола, вроде пятен от чернил или царапин на дереве. Затем Катерина, как ни в чём не бывало, вернулась за «Эрику», и стук клавиш возобновился с прежней монотонностью.

«Вот это талант».

Смог бы я так же в своей прошлой жизни? Очень вряд ли.

Хотя, если учесть, что за её спиной стояло целое Министерство с его безграничными ресурсами и школами подготовки…

«Неважно».

Дело сделано.

Я с усмешкой покачал головой, медленно спускаясь по широкой лестнице на первый этаж, в институтскую столовую.

Честно говоря, было бы намного проще работать, если бы меня просто обыскали или приставили конвой. Эта игра в «кошки-мышки» начинала меня утомлять. Выгадать время, когда в лаборатории никого не будет, кроме «прикрепленной» машинистки, оказалось той еще задачей. Я уже всерьёз планировал просто «случайно» забыть тетрадь на столе Лашкарёва, но это выглядело бы слишком подозрительно — куда подозрительней того, что я буквально намекнул Орловой на свой блокнот, сыграв на человеческом любопытстве и чувстве долга. МГБ явно любит находить секреты само, а не получать их на блюдечке с каемкой. Но, это наверняка будет отмечено в отчёте, что не сыграет мне на руку. Однако, ценность расчётов явно перевесит всё. Я рисковал, но риск был оправдан.

По крайней мере, они пока не перешли черту. И повод явно не проблема. Не знаю, в том ли дело, что я не в Москве, или же в будущем историки слишком преувеличивают тотальную жестокость спецслужб прошлого?

Я предполагал, что истина где-то посередине. Впрочем, как и всегда. Система инертна. Пока ты полезен и понятен — тебя вряд ли станут подвергать санкциям. Но как только ты становишься аномалией… Ну, с этим пока проблем не было, я полагаю.

Тем же вечером, отужинав в своей новой квартире на Печерске, я выключил свет, погрузив комнаты в темноту. Удобно устроился на кровати, привычно изображая спящего для тех, кто слушал меня через «жучки» в стенах.

Затем я закрыл глаза, позволяя сознанию покинуть пределы комнаты на Печерске. Мир вокруг схлопнулся до вибраций. Сначала исчез гул моего собственного дыхания, затем — шорох простыней. Я «протянул» слух через кварталы, минуя сонные доходные дома и тихие скверы, пока не уперся в массивную, давящую мощь здания на Владимирской, 33.

То был огромный, многотонный организм, который никогда не спал. Я слышал его сердцебиение — низкий, утробный гул высоковольтных кабелей в глубоких подвалах, где работали немецкие трофейные генераторы.

Слух пронзал стены, как нож масло. Я слышал тысячи звуков одновременно, раскладывая их на отдельные дорожки.

Вот в кабинетах на четвертом этаже стрекочут десятки пишущих машинок «Москва» — сухой, агрессивный рокот, похожий на пулеметные очереди. Каждая литера бьет по бумаге, впечатывая в историю чью-то судьбу.

Ещё я слышал шуршание плотной папиросной бумаги — следователи листали тома чужих дел.

В коридорах раздавался мерный, тяжелый стук сапог дежурных офицеров.

А вот — сектор связи. Зуммер телефонных аппаратов «вертушки», щелчки коммутаторов. Я уловил едва слышный свист пневмопочты: металлические капсулы с донесениями неслись по трубам внутри стен, гонимые сжатым воздухом. Секреты перемещались со скоростью звука.

В кабинете Шевцова было тише всего. Я слышал, как он медленно выдыхает дым, как скрипит его кожаное кресло, когда он переносит вес. Но за этой тишиной скрывалось напряжение сжатой пружины.

Я часто за ним наблюдал. Но теперь я ждал реакции. Долго ждал, фильтруя сотни телефонных звонков и скрип перьев по бумаге, но спустя пару часов наконец дождался.

До этого момента я весь день отслеживал, как мои записи двигались к цели: от кассеты в «архиве» до проявочной лаборатории и, наконец, до стола экспертов.

И вот майор снял трубку телефона.

— Говорите, — коротко бросил майор, а затем чиркнул спичкой, прикуривая очередную сигарету.

— Виктор Сергеевич... — голос на другом конце провода был не восторженным, а скорее изможденным. — Мы закончили первичную сверку первых пяти листов. Только пяти, но…

— И? — Шевцов не любил ждать.

— Это... странно. Я не могу подтвердить выводы, для этого нужны месяцы расчетов и группа теоретиков из Москвы. Но математический аппарат в первой части, где описываются граничные условия... он внутренне непротиворечив. Понимаете? Это не случайные цифры и не бред. Тот, кто это писал, владеет методами аппроксимации, которые у нас... ну, скажем так, не являются общепринятыми. Мы проверили первые три уравнения на арифмометрах. Результат сходится с идеальной моделью.

— Ближе к делу, профессор. Это может быть шифровка?

— Нет, — профессор вздохнул. — Для шифровки это слишком сложно и слишком... физично. Если это и код, то его писал гений для другого гения. Но на мой взгляд — это наброски теории. Очень смелой, местами пугающей своей прямолинейностью. Если допустить, что хотя бы часть этих допущений верна, то мы смотрим на проблему проводимости под углом, который раньше считали... математическим артефактом.

Шевцов молчал. Я слышал, как он медленно вращает карандаш в пальцах.

— Значит, он действительно гений. Хм.

— Простите, Виктор Сергеевич, но… Гений — это мягко сказано... Мы совершенно не понимаем, как он пришел к этим формулам. В его записях отсутствуют промежуточные выкладки. Он просто выдает результат, как будто видит ответ в конце учебника. Но учебника такого не существует!

— Понял вас. Продолжайте работу. Гриф «Особой важности». О результатах докладывать мне лично каждые три часа.

Шевцов положил трубку. Затем встал и подошел к окну. Его пульс чуть ускорился.

Докурив сигарету, он вернулся к телефону.

Я медленно открыл глаза и посмотрел в темный потолок.

«Сработало», — невольно я позволил себе улыбнуться.

Я подбросил им кость, которую они не смогут проглотить, но и выплюнуть побоятся. Теперь, если всё пойдёт как надо, то они сами проложат мне дорожку к неограниченным ресурсам ВПК. Они сами будут оберегать меня от партийных чисток, зависти старых академиков и бюрократии. Я стану для них слишком ценным «объектом», чтобы его просто потерять в застенках. Однако принуждение тоже нельзя было исключать — в этой системе «любовь» всегда идет об руку с кандалами. Однако, это было не Шевцову решать. Поэтому, я был уверен, что он не станет перегибать, точно не сейчас.

От мыслей меня отвлёк резкий, пронзительный звонок телефона. Аппарат на тумбочке подпрыгнул от собственной натуги.

Я выждал три звонка, зевнул для достоверности и поднялся с кровати. Снял тяжелую карболитовую трубку.

— Слушаю, — сказал я, стараясь придать голосу сонную хрипотцу.

— Не спишь? — раздался в динамике сухой, напряженный голос Шевцова.

— Слегка задремал, товарищ майор...

— Отлично, — бросил он безразлично. — Значит так, планы меняются. Завтра в восемь ноль-ноль за тобой заедет лейтенант Волков. В Институт физики к Лашкарёву не едешь. Я его предупредил, что ты задействован по линии Управления.

— Что-то случилось? — я добавил в голос капельку умеренной тревоги, ровно столько, сколько положено нормальному человеку, которого дергают по ночам.

— Случилось то, что мы должны срочно закончить твое оформление на Первую форму допуска, — тон майора стал стальным, не терпящим возражений. — Завтра у тебя полная, углубленная медицинская комиссия в центральной закрытой поликлинике Министерства. Пройдешь полный спектр. Хирург, анализы, флюорография, невропатолог. Будь готов. Конец связи.

На другом конце раздались короткие, равнодушные гудки.

Я медленно опустил трубку на рычаг. Внутри шевельнулось холодное, расчетливое волнение.

«Вот и он. Момент истины».

Медицинская комиссия в ведомственной поликлинике МГБ — это глубокая техническая ревизия «государственного имущества». Казалось бы, ничего особенного, но для меня это настоящая полоса препятствий.

Обычный забор крови из вены запросто может превратиться в приговор для моей легенды. Очевидно — стандартная игла просто согнется о мою кожу. Врач решит, что игла бракованная. Возьмет вторую. Третью. А потом вызовет санитаров и комендатуру.

«Это будет слишком», — я издал холодный смешок. — «Почему бы ему не остановиться на второй игле?»

Ну, а затем, если как-то решить проблему крови, меня ждёт второе испытание — рентген легких. Х-лучи, которые должны пронзить нормальную плоть, просто отразятся от моей, выдав на снимке врача абсолютно белое, пугающее пятно.

Разумеется, у меня был заготовлен план. Очень рискованный, требующий ювелирной точности. Но о полной уверенности в успехе не шло и речи — я никогда не применял способности столь точечно и быстро на глазах человека.

Что ж, взглянем, что из этого выйдет.

*

Очередное утро встретило нас колючим, «стеклянным» ветром, который гнал поземку по разбитому асфальту. Мы выехали с Печерска, и серая «Победа» плавно поплыла вниз, к центру. Город за окном напоминал гигантскую стройку, застывшую в ожидании зимы.

Мы проезжали мимо ещё незаконченных «сталинок» на Крещатике. Огромные, помпезные, украшенные лепниной и советской символикой, они возвышались над руинами, которые еще кое-где чернели провалами окон. Это был фасад империи — безупречный, грозный и суровый.

Я внутренне вздыхал, глядя на то, как двое рабочих в замасленных спецовках пытаются вручную сдвинуть застрявшую тачку с кирпичами.

«Империя строит дворцы, но не может изобрести надежный подшипник».

Вскоре мы прибыли к цели.

Спецполиклиника Санотдела МГБ на улице Чкалова встретила нас тишиной, которая бывает только в операционных или в моргах. Здесь не было привычного больничного гвалта, и очередей из ворчащих старушек. Коридоры с высокими потолками, застеленные тяжелыми ковровыми дорожками, поглощали звуки шагов. В воздухе витал густой запах хлора, спирта и стерильной паранойи.

«Прямо до мурашек».

Если бы, конечно, моё чувство страха давно не притупилось из-за физиологии. Хотя, не буду отрицать, я немного нервничал. Не хотелось бы переходить к плану «Б».

Мой слух невольно фиксировал натужное гудение старых трансформаторов в глубине здания и ритмичный перестук стеклянных пробирок в лаборатории за три стены отсюда. Освещение было скудным: желтоватые пятна от ламп в матовых плафонах выхватывали из сумерек никелированные ручки дверей и строгий, пронзительный взгляд Вождя с портрета в золоченой раме, висевшего точно напротив регистратуры.

Между тем Волков передал мою папку дежурному офицеру. Тот, не поднимая глаз, шлепнул по документам тяжелую печать и выдал обходной лист с красной полосой по диагонали. Форма номер один. Высший уровень проверки.

— В четвертый. На забор крови, — сухо бросил Волков, указывая на дверь в конце коридора.

Вскоре я вошёл в кабинет.

Маленькая комната, залитая холодным, мертвенным светом из окна. Стены в белой кафельной плитке отражали этот свет, делая помещение похожим на холодильник. Медсестра в идеально накрахмаленном халате, с погонами сержанта медицинской службы под прозрачной марлей чепчика, методично раскладывала шприцы на эмалированном лотке. Стеклянные цилиндры, толстые стальные иглы, ватные шарики в спирту. Всё выглядело архаичным, но смертельно надежным.

— Фамилия. Возраст. Место работы, — она задавала вопросы механически, не глядя на меня. Её движения были отточены до автоматизма.

Хотя, сомнительно, что её не предупредили о «важном объекте».

— Петров. Шестнадцать. Лаборатория академика Лашкарёва.

— Хм? — она всё-таки обернулась ко мне. Её пульс едва заметно участился. Но спустя секунду она кивнула и сказала, — Займи место. Рукав выше локтя. Кулаком поработай.

Я сел на жесткий стул, оббитый холодным дерматином, попутно изучая медсестру. Начал «снимать слой за слоем».

Сначала исчез белый накрахмаленный халат. Под ним — серая шерстяная кофта. Затем исчезла кожа.

Я видел её сосудистую систему — разветвленную сеть рек, по которым пульсировала густая, темная кровь. Её сердце работало с частотой пятьдесят восемь ударов в минуту. Клапаны захлопывались с сухим, четким щелчком. Она была спокойна. Слишком спокойна для обычной медсестры. В её легких я видел старые кальцинаты — следы перенесенного на фронте туберкулеза или тяжелой пневмонии, затянувшиеся шрамы на плевре.

Мой взгляд сфокусировался на её правой руке. Мышцы предплечья были развиты асимметрично — характерная черта тех, кто часто и много стреляет. Её пальцы, сжимавшие шприц, были неподвижны, как стальные захваты манипулятора.

Я перевел взгляд на иглу. Сталь марки «ЭИ-100». Крайне грубая, по сравнению с известными мне сплавами, слишком пористая структура. На острие я видел микроскопические зазубрины — результат многократной стерилизации и заточки.

Вскоре жгут перетянул моё предплечье, вены вздулись — я намеренно пустил кровь по сосудам с повышенным давлением. Это был первый рубеж.

Медсестра мазнула спиртом. Резкий холод. Она взяла шприц, профессионально вытравила пузырек воздуха и прицелилась.

Я видел, как острие шаг за шагом приближается ко мне, а затем игла коснулась кожи...

___

*Zeiss — в данном случае речь идет о специализированной фотоустановке на базе оптики Carl Zeiss. В послевоенные годы «цейсовская» оптика была золотым стандартом для оперативно-технических отделов МГБ. С её помощью создавались микрофильмы — крошечные копии секретных документов, которые было легко прятать и переправлять курьерами.

*ЭИ-100 — обозначение коррозионно-стойкой нержавеющей стали. Индекс «ЭИ» расшифровывается как «Электросталь Исследовательская».

Отдельная благодарность "Коракс🇷🇺"! <3

Если зашло — закинь в библиотеку, чтобы не потерять, дальше будет жёстче!