Утро началось с лязга засовов. Дежурная «Победа» уже ждала меня у подъезда ведомственного дома, источая в морозный ноябрьский воздух сизые клубы выхлопа. Лейтенант Волков молча мне кивнул, открывая заднюю дверь. Затем я забрался на холодное, скрипящее кожей сиденье, мысленно настраиваясь на предстоящий день.

Вчерашний день был просто легкой разминкой. Сегодня же меня начнут проверять на прочность по-настоящему. Вечер и ночь я провёл за «разведкой», используя суперслух, чтобы узнать дальнейшие ходы МГБ.

Поэтому я нисколько не удивился тому, что Шевцов ждал меня прямо в вестибюле Института. Майор выглядел так, словно не спал всю ночь — под глазами залегли темные тени, а от шинели несло табаком и крепким черным чаем.

— Доброе утро, товарищ майор, — вежливо поприветствовал я его, снимая шапку.

— Для кого доброе, а для кого рабочее, Петров, — сухо отозвался чекист, пронзая меня своим фирменным взглядом. — Идем. По дороге поговорим.

Мы поднимались по широкой лестнице с вытертыми мраморными ступенями. Звук наших шагов гулко отдавался в высоких пролетах здания.

— Вчера Первый отдел закончил предварительную проверку по твоей линии, — негромко начал Шевцов. — Деревенская легенда, сгоревшие в оккупацию метрики... Складно. Но для работы на секретном объекте ты сейчас никто. У тебя даже паспорта нет, колхозник. А для Первой формы допуска нужен не только паспорт, но и правильный идеологический облик. В комсомоле не состоишь, я полагаю?

Вопрос явно риторический. Но я ответил.

— Никак нет. В селе ячейка была слабой, а я... был увлечён наукой, — я выдал заготовленную полуправду.

— Наука в нашей стране неотделима от партии, Иван, — жестко припечатал майор. — Значит так. Как только решим вопрос с твоим возрастом и выдадим тебе паспорт, подашь заявление в комитет комсомола Института. Получишь рекомендации, пройдешь бюро, а там и райком утвердит. Нам здесь беспартийные гении с мутной биографией не нужны. Ты должен быть встроен в вертикаль. Это не обсуждается.

— Понимаю, Виктор Сергеевич. Для меня будет честью вступить в ряды Ленинского комсомола, — ответил я с идеальной комсомольской готовностью.

«Паспорт и комсомольский билет. Чего и следовало ожидать». Юридическая легализация — это ещё один шаг к обретению реальной власти.

Я толкнул обитую дерматином дверь и вошел в свой сектор. Воздух здесь с самого утра был тяжелым, пропитанным запахами горелой канифоли, озона и кислот. Рабочий день уже начался. Аркадий Ильич Соколов ковырялся во внутренностях очередного прибора, а старый химик Лев Борисович что-то переливал из мензурки под вытяжным шкафом, над которым натужно гудела вытяжка. Катерина уже сидела за моей спиной у окна, заложив чистый лист в каретку «Эрики».

— Доброе утро, коллеги, — громко поздоровался я, вешая пальто.

Соколов отложил отвертку, вытер руки ветошью и подошел ко мне. Инженер был мужиком крепким, с мозолистыми ладонями — типичный представитель технарей той эпохи, которые больше доверяют напильнику, чем логарифмической линейке.

— А, наш юный Кулибин прибыл. Ну, здорово, Петров.

Затем он стиснул мою ладонь с силой, способной раздробить грецкий орех. Он явно ожидал, что «деревенский умник» поморщится. Кто сказал, что в учёной среде не применяют силу? Это был классический тест на «своего».

Но для меня его хватка ощущалась как нежное прикосновение. Однако, я не мог просто стоять как истукан. Я мгновенно включил микроконтроль мышц. Благо, в деревне много практиковался. Моя плоть стала плотной, как мореный дуб, но сохранила упругость живой ткани. Я имитировал пульс — ритмичными сокращениями глубоких мышц, заставил сосуды под кожей пульсировать так, как будто я прикладываю серьезное усилие.

— Хм? — в глазах инженера мелькнуло искреннее удивление. Он увеличил нажим, его предплечье задрожало от усилия, а на лбу выступила испарина. Он давил всем весом, но я стоял как вкопанный, сохраняя на лице вежливую полуулыбку.

— Аркадий Ильич?

— Кхм… Крепкий ты парень, Иван, — чуть хрипло произнес Соколов, первым разжимая пальцы. Он украдкой взглянул на свою ладонь — на ней остался белый след, словно он пытался сжать тиски. — Во дела… В колхозе что, подковами вместо хлеба кормят?

— Трудодни в колхозе даром не проходят, — приветливо ответил я, не скрывая улыбки. — Физический труд — лучший отдых для ума.

— Да по тебе и видно, Ломоносов…

— Беру пример с великих.

Кивнув старому химику, который явно не был намерен прерывать свои изыскания из-за меня, я прошел к своему столу.

— И вам доброе утро, Катерина, — я чуть склонился и по привычке, выработанной еще в прошлой, «будущей» жизни, протянул девушке руку.

Для советской служащей 50-х годов рукопожатие с молодым лаборантом было не самым типичным жестом, но она не стушевалась. Ее ладонь оказалась прохладной, сухой и удивительно сильной для машинистки.

— Иван Петрович, — ее тонкие пальцы напряглись, словно исследуя мою моторику, плотность кожи, пульсацию вен на запястье. Она будто «снимала показания». Профессиональный ликвидатор искал в моей ладони подтверждение своих подозрений?

Я улыбнулся ей одними губами. В ее глазах за толстыми линзами очков мелькнула тень замешательства. Она будто не нашла того, что искала? Или наоборот?

— Рад работать с вами, Катерина, — мягко сказал я.

— Взаимно, — ее голос остался тихим и монотонным, но я видел, как микроскопически напряглись мышцы ее предплечья.

Но не успел я сесть за стол, как дверь кабинета распахнулась. Лашкарёв вошел стремительным шагом, на ходу снимая пальто. Академик выглядел взбудораженным, его седые волосы были растрепаны ноябрьским ветром.

— Петров! Закончили политесы? Идите сюда, — Лашкарёв бросил на центральный стол пухлую картонную папку. — Починить прибор — это похвально. Но пока мы не решим базовую проблему сырья, все наши теоретические схемы останутся фантазией для журнала «Техника — молодежи».

Он извлек из папки несколько синек с графиками и результатами спектрального анализа. Листы пахли свежим аммиаком.

— Посмотрите на это.

— Хм? — я подошёл ближе и пригляделся.

Лашкарёв же начал пояснять ещё раньше:

— Эти образцы германиевых пластин показывают аномально высокое сопротивление в одних точках и непредсказуемые токи утечки в других. Лев Борисович бьется над получением чистого монокристалла уже три месяца. Мы используем передовой метод Чохральского, тянем кристалл из расплава, но на выходе получаем грязный брак. Кристаллическая решетка «плывет», примеси распределяются как бог на душу положит. Если не решите эту проблему — значит, ваш гений годится только для бумаги.

В его голосе звучал глухой, раздраженный вызов ученого, упершегося лбом в невидимую стену. Ему нужен был результат, а не лекции.

«Не сомневаюсь». — Я прекрасно понимал в чём проблема и даже знал решение, но цель у меня была другая.

Я спокойно взял графики. Мои глаза, способные видеть структуру атомов, подтвердили то, что было на бумаге. Примеси сурьмы и мышьяка распределялись неравномерно, создавая микроскопические «островки», которые неконтролируемо ускоряли или блокировали движение электронов.

Но сказать «вы просто всё делаете неправильно» было нельзя. Нужно было перевести криптонскую макрофизику на язык земной термодинамики 50-х годов.

— Метод Чохральского хорош для идеальных условий, Вадим Евгеньевич. Но на нашем несовершенном оборудовании он всегда будет давать брак. Вам нужно переходить к методу зонной плавки. Вы не учитываете диффузию примесей в твердой фазе при остывании слитка, — ровно начал я, подходя к черной доске и беря кусок мела.

Я начал выписывать сложные дифференциальные уравнения термодинамики расплавов. Мел застучал по доске, выбивая рваный такт. В кабинете стало тихо, слышно было только шипение вытяжки и скрежет мела.

— Главная проблема кроется в температурном градиенте на фронте кристаллизации. Он абсолютно нестабилен. Из-за этого летучие примеси вытесняются не в жидкий расплав, как вы ожидаете по теории, а запираются внутри кристаллической решетки из-за слишком быстрого охлаждения периферии слитка.

Я быстро начертил температурный профиль процесса. Мои формулы описывали движение границы разделения фаз с такой точностью, какую земные физики достигнут лишь через десятилетие.

— Вы хотите сказать... — Лашкарёв подошел вплотную к доске, рассеянно сняв очки. Он щурился, пытаясь охватить взглядом всю математическую картину. — Что мы должны не ускорять процесс прохождения зоны расплава, а наоборот?

— Именно. Нужно замедлить скорость перемещения зоны расплава ровно в три целых и две десятых раза, — я дважды подчеркнул мелом выведенный коэффициент. — Более того, необходимо изменить геометрию индуктора. Не нужно греть слишком широкую зону. Стоит сузить кольцо индукционного нагрева до двух миллиметров и увеличить давление инертного газа — аргона — в камере, чтобы подавить испарение летучих компонентов. Иначе они осядут на стенках кварцевой трубы и потом снова попадут в расплав, загрязняя его.

Старый химик в углу тихо ахнул, отставив свою мензурку в сторону. Аркадий Ильич, наблюдавший за мной от осциллографа, так и замер с гаечным ключом в руке.

— Иван Петрович, — академик заговорил медленно, словно боясь разрушить хрупкую конструкцию новой теории. — В Советском Союзе нет учебников с подобным математическим аппаратом. Это... это подходы, которые здесь еще не применялись. Где вы могли это прочесть?

Я понял, что переборщил. Нужно было дать им зацепку, понятную здесь и сейчас, чтобы не выглядеть пришельцем из космоса.

— Вадим Евгеньевич, посмотрите на вторую секцию уравнений, — я быстро стер мелом кусок «абстракции» и заменил его классическим преобразованием Лапласа, адаптированным под их задачу. — Это частный случай для граничных условий вашего реактора. Если вы подставите сюда текущие значения давления аргона, то получите точное значение дефектов, которое Лев Борисович зафиксировал в прошлом протоколе. Я просто соединил разрозненные данные в одну систему.

— А?! — Лашкарёв схватил логарифмическую линейку. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только скрипом ползунка и тяжелым дыханием академика. Спустя пять минут он поднял голову. Его лицо было бледным.

— Порядок величин... Коэффициент распределения именно тот, который мы безуспешно пытались вычислить последние три месяца, — пораженно прошептал он. — Петров… Вы вывели закономерность, которой нет ни в одном справочнике. Как это возможно?

Я позволил себе легкую, чуть смущенную улыбку, вернув взгляд на формулы.

— Не уверен, как так вышло… Наверное я просто много читал, а затем взял карандаш… К тому же, я умею сопоставлять данные. Если теория дает сбой на практике, значит, мы не учитываем скрытый физический параметр. Математика не лжет.

После этих слов уже никто из присутствующих не сомневался в моей гениальности. Да и разве они могли? Это было за рамками просто: «прочитал», «рассчитал» — это походило на настоящий дар. И разумеется, его попытались использовать на полную. Я же не пытался сопротивляться. Гнуть свою линию было пока что рано.

Таким образом к концу недели атмосфера в лаборатории изменилась до неузнаваемости. На меня смотрели уже не как на дерзкого выскочку из деревни, которого навязало МГБ. Я не бравировал своими знаниями, не строил из себя всезнайку. Я работал. Я аккуратно, шаг за шагом подталкивал их к нужным выводам, позволяя им думать, что они сами нащупали истину благодаря моим «наводящим расчетам».

После случая с термодинамикой Аркадий Ильич перестал называть меня «юным Кулибиным» и начал общаться на равных. В четверг, когда он матерился вполголоса, пытаясь запустить старый форвакуумный насос, я подошел ближе. Мой суперслух улавливал микроскопический, недоступный человеку свист всасываемого воздуха, а зрение четко видело дефект в резине.

— Аркадий Ильич, простите, что лезу под руку, — тихо сказал я, склонившись над установкой. — Но, если вы подадите анодное напряжение сейчас, катод в вашей камере перегорит через две минуты.

Он обернулся, тяжело дыша и вытирая пот со лба.

— С чего бы это, Петров? Давление в норме, манометр показывает...

— Манометр врет из-за старого масла в трубке, — я указал пальцем на стык толстых шлангов. — Там натекание вакуума через левый фланец. Резиновый уплотнитель пересох и дал микротрещину снизу. Глазом не видно, но воздух сосет. Разве вы не слышите?

Инженер нахмурился, прислушался — тишина. А затем молча взял ключ, разобрал тяжелый стальной фланец...

— Твою ж…! — следом он побледнел, увидев лопнувшую черную резинку, и молча пошел в подсобку за новой прокладкой. Больше он со мной не спорил.

Но главным моим слушателем оставалась Катерина Орлова. Она неизменно сидела за своим столом у окна, а ее пальцы изящно порхали по клавишам «Эрики», перепечатывая мои черновики набело. Однако мой слух неизменно фиксировал холодный, размеренный ритм ее сердца. Она не расслаблялась ни на секунду. Каждое мое слово, каждая выведенная на бумаге цифра, каждый жест уходили в ее цепкую память, а затем — в огнеупорные сейфы Первого отдела.

По вечерам, лежа на просторной кровати в своей квартире, я закрывал глаза и фокусировал слух на городских линиях связи. МГБ еще не использовало сложные автоматические шифраторы на обычных кабелях, полагаясь на закрытые «вертушки» только в кабинетах министров. Поэтому я без труда слышал, как Катерина звонила Шевцову из уличного телефона-автомата в нескольких кварталах от Института.

— ...Да, Виктор Сергеевич. Он вел себя стабильно. Написал две страницы формул по зонной очистке германия. Лашкарёв в полном восторге. Да… Они готовят экспериментальную установку. Копии сняты и переданы в аналитический отдел. Контактов с посторонними не имел. Физических аномалий не выявлено. Психоэмоциональный фон ровный. Да? Поняла.

Она методично, безэмоционально превращала «мою гениальность» в сухой поток секретных отчетов для госбезопасности. Я не вмешивался. Моей задачей было выбить себе повышение, а не играть в эти шпионские игры.

Мне было критически тесно в рамках устаревшего оборудования Института физики. Их вакуумные насосы были допотопными, химикаты грязными, а измерительная аппаратура слепой и медлительной. Чтобы реализовать даже малую, самую ничтожную часть криптонских технологий, мне нужна была передовая база. Мне нужны были неограниченные ресурсы военно-промышленного комплекса.

К тому же, военным плевать, сколько тебе лет, из какой ты деревни и читал ли ты Карла Маркса, если твои разработки заставляют радары видеть американские стратегические бомбардировщики дальше, а системы наведения зенитных ракет делают точнее. ВПК — это единственное место в СССР, где конкретный результат пробивает любую номенклатурную бюрократию.

Поэтому, закрепившись в академии, я решил дать им наживку, от которой генералы и кураторы потеряют сон.

В пятницу, за час до обеденного перерыва, лаборатория опустела. Лашкарёв ушел на заседание Ученого совета, Соколов с химиком отправились в ведомственную столовую. Катерина, как обычно, осталась в кабинете «допечатывать» срочные документы.

Я сел за стол и взял свой блокнот, который всегда держал при себе. Я уже давно наполнял его нужным формулами и выводами, постоянно их исправляя, чтобы в один прекрасный день некто «случайно» с ним ознакомился. Разумеется, блокнот был не единственным, и, естественно, там не было ничего сверхъестественного. По крайней мере законченного. Что-то вроде исследований простого теоретика с гениальными задумками, не слишком опережающими время, но невозможными для реализации в нынешних условиях.

«Приступим». — следом я наточил карандаш и начал привычно «работать».

В первую очередь я решил выдать теоретическое обоснование квантового туннелирования электронов в сверхтонких p-n переходах при сильном легировании полупроводника. Саму физику процесса и безупречный математический аппарат я легко извлек из криптонской базы знаний — для исчезнувшей цивилизации это была базовая механика. А вот из своей прошлой жизни я смутно помнил, что на Земле до этого додумаются не скоро. Кажется, где-то на рубеже шестидесятых какой-то японец Лео Эсаки получит за этот эффект Нобелевскую премию.

Для физики начала пятидесятых это была даже не революция — это была магия, откровенно нарушающая классические законы электродинамики. Диод, который обладает отрицательным дифференциальным сопротивлением. Прибор, который при увеличении напряжения парадоксальным образом уменьшает ток. А самое главное — он способен работать на запредельных, недостижимых для радиоламп сверхвысоких частотах без малейших задержек. Это было идеальное, абсолютное сердце для радаров нового поколения!

Уравнения Шредингера, квантовые вероятности перехода и сложные функции распределения Ферми-Дирака ложились на бумагу моим убористым почерком. Я писал быстро, но с нарочитыми паузами, изображая «муки творчества», зная, что за моей спиной сидит профессиональный наблюдатель.

Закончив выводить последнюю формулу, я тяжело выдохнул и потер переносицу, изображая крайнюю степень умственного истощения. Затем открыл верхний ящик стола, бросил блокнот туда и задвинул ящик. Не на ключ, конечно — какие ключи у лаборанта — но с глаз долой. На полях последней страницы я оставил приписку, адресованную тем, кто будет вскрывать этот стол ночью: «Проблема: Необходима чистота материала 10^-8 и вакуум выше 10^-6 мм рт.ст. В текущих условиях реализация невозможна».

Я медленно встал, надел пальто, застегнул пуговицы и повернулся к Орловой.

— Катерина, — мой голос звучал глухо, с тонкой ноткой доверительной усталости. — Я пойду в столовую, голова уже совсем не варит.

Она оторвалась от печатной машинки и вежливо кивнула.

— Приятного аппетита, Иван Петрович.

— Да, и еще... — я на секунду замялся, положив руку на спинку стула и как бы невзначай глядя на свой стол. — Если Вадим Евгеньевич вернется раньше меня... Не позволяйте ему рыться у меня в столе, пожалуйста. Он человек старой закалки, так что наверняка сочтет меня фантазером и будет ворчать, что я отвлекаюсь от германия. Я сам ему всё представлю, когда доработаю. Хорошо?

— Конечно, Иван Петрович, — кротко, с легкой обнадеживающей улыбкой кивнула она. Никакой иной реакции.

Это выглядит как настоящая просьба коллеги прикрыть его от гнева начальства. Вполне рабочая отмазка. Будем надеяться, что она клюнет. Даже несмотря на то, что я действовал довольно небрежно. Но, даже если так, что с того? Результат важнее. Я и так уже слишком здесь задержался. Последнее время я уже всерьёз начал думать над тем, чтобы перестать играть эту скучную роль.

Затем я вышел в коридор. Мои шаги стихли на лестнице, но рентгеновское зрение и суперслух остались в кабинете… Я видел, как она подождала ровно две минуты, затем бесшумно встала и подошла к моему столу.

Рыбка заглотила наживку…