Ночь в моей новой «золотой клетке» пролетела незаметно. Я провел ее, лёжа на кровати и размышляя о грядущем. Мой разум работал как часы, уже в тысячный раз выстраивая многоступенчатые планы технологического скачка, который не должен был выглядеть как магия, чтобы не вызвать панику в кабинетах на Лубянке.

Вскоре наступило утро.

И началось оно с завтрака в закрытой столовой на первом этаже ведомственного дома.

Едва переступив порог, я ощутил разительный контраст с тем миром, который покинул всего сутки назад.

Кормили здесь по послевоенным меркам поистине по-царски. Никакой пустой похлебки или черствого хлеба, который в селе берегли от получки до получки. На белоснежной скатерти передо мной стояла тарелка со свежим белым батоном, аккуратный брусок настоящего сливочного масла, глазунья из двух яиц с идеальными, не растекшимися желтками и стакан крепкого, сладкого черного чая с долькой дефицитного лимона. В колхозе люди горбатились за трудодни, сдавая лучшее мясо, яйца и молоко государству за копейки, а здесь это государственное изобилие лежало на столах как нечто само собой разумеющееся. Государство щедро кормило те умы, которые ковали его щит.

Но вот атмосфера в зале стояла тяжелая. Люди в строгих шерстяных костюмах ели быстро, сосредоточенно и молча. Они не поднимали глаз от тарелок, словно боясь выдать государственную тайну даже случайным стуком мельхиоровой вилки о фаянс. Ноябрь 1952 года диктовал свои правила. В воздухе висела невидимая, но осязаемая паранойя, словно предвестник грядущего «Дела врачей» и новых чисток. Я же ел спокойно, наслаждаясь вкусом, попутно оценивая окружение.

Мое зрение без труда проникало сквозь плотное сукно ведомственных пиджаков. Я видел, как затаенный страх физически изнашивает этих людей. Сердца некоторых колотились аритмично, выдавая под девяносто ударов в минуту даже в состоянии покоя. Сосуды были сужены от хронического стресса. Это были блестящие умы страны, но сейчас они напоминали загнанных лошадей.

За соседним столиком седой мужчина механически жевал хлеб. Сквозь ткань его пиджака и кожаный бумажник во внутреннем кармане я отчетливо видел сложенную вчетверо миллиметровку. Мне не нужно было щуриться, чтобы прочитать столбцы формул, описывающих период полураспада изотопов — секреты, за разглашение которых его бы точно не погладили по голове в подвалах Лубянки, сейчас были перед моими глазами как на ладони.

Слух выхватил из общего шума едва уловимое статическое гудение. Я скользнул взглядом по массивной хрустальной люстре и гипсовой лепнине под потолком. Там, умело замурованные в штукатурку, темнели металлические капсюли угольных микрофонов. От них по вентиляционным шахтам тянулись пучки медных проводов. Столовая «слушалась» тотально, фиксируя каждое неосторожное слово.

Молчание золото.

И не просто так. Слежка и контроль были вполне оправданы.

У самого выхода сидело двое мужчин. Их пульс был абсолютно спокоен, а холодные, расчетливые взгляды сканировали зал. Под мышками у них, скрытые просторными пиджаками, тяжело оттягивали портупеи табельные ТТ. Прямо-таки пастухи в стаде невероятно ценных и напуганных овец.

«Напоминает шпионский боевик».

Только без агентов с другой стороны.

Я невозмутимо отпил чай.

«Мой личный “пастух” тоже на месте».

Покончив с завтраком, я накинул пальто и вышел на морозное, звенящее от холода крыльцо. Буквально сразу дверца припаркованной у обочины служебной машины гостеприимно хлопнула.

— Петров, — сухо бросил Шевцов.

— Доброе утро, товарищ майор, — кивнул я, забираясь на заднее сиденье.

Затем мы двинулись в академию.

Пока водитель молча крутил баранку, пробираясь сквозь утренний, затянутый морозной дымкой Киев, Шевцов, сидевший рядом со мной на заднем сиденье, провел сухой инструктаж.

— Значит так, Петров. Процедура оформления по первой форме допуска займет время. Мы должны проверить каждую собаку в твоей деревне, — он достал из внутреннего кармана кителя серую картонную книжечку и протянул мне. — Это твой временный пропуск. Третья категория. Твой маршрут отныне строг: ведомственный дом — Институт — ведомственный дом. На работу и обратно тебя возит дежурная машина, — говоря это Шевцов кивнул в сторону водителя, — Вот это — лейтенант Волков. Он теперь твоя тень. Возит тебя туда-обратно.

После этих слов усатый и грозный на вид лейтенант кивнул мне в зеркало заднего вида.

— Понял.

— Это ещё не всё, — перебил майор, — Шаг влево, шаг вправо, походы в кино, на танцы, прогулки по Крещатику — запрещены. Любое отклонение от маршрута только после одобрения первого отдела. Никаких случайных знакомств на улице. Письма родителям будешь передавать в открытом виде через первый отдел, они сами проверят, поставят штамп и отправят. Всё ясно?

Я принял картонку, мазнув взглядом по своей фотографии и печатям.

«Временный пропуск № 47-Б.

Выдан: Петрову Ивану Петровичу.

Должность: Лаборант.

Допуск: Третья форма (Ограниченный)».

Ниже стояли две подписи — начальника Первого отдела и самого Шевцова.

— Понимаю, товарищ майор. Изоляция ради науки, — ровным тоном ответил я, пряча пропуск во внутренний карман пальто.

— Изоляция ради твоей же безопасности и блага государства, — холодно и жестко поправил Шевцов, буравя меня взглядом. — Американская и британская разведки сейчас землю носом роют в поисках любых наших разработок в области радиолокации. А ты у нас теперь, судя по восторгам академика Лашкарёва, — перспективный актив. Усёк?

— Так точно.

— И еще, Иван, — майор чуть подался вперед, понизив голос до доверительного, но лязгающего сталью шепота. — В лаборатории не болтай лишнего. Физика — пожалуйста. Политика, условия жизни в колхозе, слухи — забудь. Там люди разные. Кто-то делом занят, а кто-то чужие разговоры слушает. Мне бы очень не хотелось, чтобы твой блестящий ум пострадал из-за неосторожного слова.

Я лишь кивнул его словам.

— Так точно.

Пройдя многоуровневую проверку на вахте Института физики, мы поднялись на второй этаж.

Шевцов толкнул тяжелую, обитую дерматином дверь.

— Располагайся, — он кивнул на просторное помещение, уставленное лабораторными столами из мореного дуба, вытяжными шкафами, осциллографами и массивными трансформаторами, гудящими на низкой частоте. — Вадим Евгеньевич выбил тебе угол в этом секторе. Оборудование будем подвозить по твоим спискам. А чтобы тебя не отвлекала бумажная волокита…

Майор махнул рукой в сторону дальнего стола у окна, где за трофейной и явно перепаянной немецкой пишущей машинкой «Эрика» сидела девушка.

На ней был скромный, но отлично держащий форму жакет из плотной серой шерсти и строгая темная юбка ниже колен. Русые волосы стянуты в тугой, совершенно неприметный пучок, ни единого локона на свободе. На носу — очки в массивной роговой оправе, делающие её лицо строгим и невыразительным.

— Это товарищ Орлова. Катерина, — представил ее Шевцов. — Прикреплена к нам из Первого отдела как машинистка и архивариус. Будет вести журналы твоих опытов, перепечатывать формулы на чистовик и следить за строгим учетом расхода реактивов. Девочка проверенная, дело знает.

Девушка подняла взгляд от каретки машинки, робко поправила очки указательным пальцем и вежливо, чуть скованно кивнула:

— Доброе утро, Иван Петрович. Ваше рабочее место подготовлено.

Она выглядела как эталонная советская служащая, на которую не обратишь внимания в толпе, и которая живет от зарплаты до зарплаты и вечерами читает подшивки газеты «Правда».

Но я уже знал о ней достаточно. Узнал задолго до того, как вошёл в кабинет.

Пульс — пятьдесят пять ударов в минуту. Тот самый размеренный ритм, что я слышал прежде. Никакого волнения от встречи с новым, необычным сотрудником.

Я скользнул зрением сквозь слои ткани её жакета. В специальной кожаной кобуре скрытого ношения, плотно прилегающей к ребрам, покоился трофейный ППК. Пистолет был с патроном в патроннике, на предохранителе.

Мой взгляд скользнул по ее телу дальше. На левой ключице — плотный узловатый рубец от тяжелого пулевого ранения, зашитый явно в полевых условиях. А на фаланге указательного пальца правой руки, которым она только что так невинно поправляла очки, была специфическая, загрубевшая мозоль. От спускового крючка? Вероятно. Также заметная асимметрия плечевого пояса, и характерная сеть морщин у правого глаза.

МГБ взялось за меня всерьёз. Шевцов — официальное, давящее лицо системы. А эта скромная машинистка — их настоящий цепной пес. Скорее всего ветеран, прошедшая мясорубку Великой Отечественной, элитный ликвидатор, вероятно, из расформированного СМЕРШа. Скорее всего приставлена на случай, если «деревенский самородок» окажется глубоко законспирированным шпионом, попытается вынести секретные чертежи или совершить диверсию. Шаг в сторону — и она пустит мне пулю семь-шестьдесят в голову быстрее, чем я успею моргнуть. Ну или, что более вероятно — просто обезвредит, а затем мной займётся специальные люди. Поэтому, для меня она могла стать проблемой, способной порушить все планы.

Учитывая мою необычную внешность и знания, подобный манёвр не удивлял. Они конечно же не верили в мою легенду. В деревне оставались несостыковки с моим «рождением». Да и я ничего не мог поделать с образом Кал Эла, пусть и постоянно сутулился, и был небрежно пострижен и одет. Поэтому, мне требовалось быстро повышать свою ценность в их глазах.

— Рад знакомству, Катерина, — я мягко улыбнулся, не подав ни единого вида, что понимал ситуацию, которую Шевцов не особо то и скрывал. Им не было нужды скрывать что-то от меня, но и говорить мне в лицо никто ничего не собирался. Расчёт, вероятно, был не на то, пойму ли я что-то, а на то, что даже если пойму, точно не догадаюсь о её истинном предназначении.

В любом случае, зачем ломать такую прекрасную задумку чекистов?

— Надеюсь, почерк у меня понятный, я старался писать разборчиво. Не сильно замучаетесь перепечатывать.

Она ответила такой же кроткой, дежурной улыбкой. Но когда наши взгляды встретились, её палец, занесённый над литерой на долю секунды замер в воздухе. Я тут же зафиксировал, как её сердечный ритм на мгновение дал осечку, пропустив один такт. Она явно заметила, что я не простой зубрила-переросток. Но, с этим я ничего не мог поделать. Может я и имел сверхсилы, но были вещи, которые не мог подделать даже профессиональный шпион.

Она поправила очки, и за толстыми линзами я увидел, как сузились её зрачки, фиксируя мои руки, дистанцию до моего горла и положение моих ног.

— Работа архивариуса требует терпения, Иван Петрович, — её голос был тихим, монотонным, лишенным красок. — Я справлюсь.

А затем она снова опустила взгляд на каретку машинки, но я видел, как напряглись мышцы её предплечий.

Удивительное чутьё. Вот он — ветеран во всей красе.

«Что ж, — слегка возбуждённо отметил я, подходя к своему рабочему столу, на котором стопкой лежала чистая бумага и остро заточенные карандаши. — Личный шпион — это превосходный, прямой канал связи с верхушкой системы. Нужно только правильно им воспользоваться».

Такие люди, как Катерина, знали истинную цену государственному аппарату и человеческой жизни. Переманить её на свою сторону, заставить служить не слепой идеологии, а холодной логике и эффективности — задача не из легких. Но у меня впереди было время.

Пока что мне всё нравилось. Отличный контраст по сравнению с той скучной жизнью в деревне.

*

Не успел я обустроиться за своим столом и как следует присмотреться к коллегам, как дверь распахнулась, и в лабораторию стремительным шагом вошел Лашкарёв. Выглядел он еще более помятым, чем вчера, но в глазах горел фанатичный огонь исследователя.

Разумеется, в помещении мы были не одни. Всё это время остальные ученые, явно опасаясь присутствия чекиста, лишь молча бросали на меня подозрительные и заинтересованные взгляды.

Едва поздоровавшись, академик указал на лабораторный стол в центре зала, заваленный грудой деталей, мотками проводов и корпусами от радиостанций. Он обвел присутствующих коротким, властным взглядом, заставив и без того притихших людей насторожиться еще сильнее.

— Коллеги, прошу внимания, — голос академика разнесся по помещению. — К нам прикомандирован Иван Петрович Петров. Он будет работать над теоретической базой проекта твердотельных элементов. Иван, познакомьтесь: это Аркадий Ильич Соколов, наш ведущий инженер-практик. Его руки знают все тонкости сборки, которые не описаны ни в одном справочнике. А это Лев Борисович, наш химик, отвечающий за зонную очистку и выращивание монокристаллов.

Лев Борисович, сутулый старик в круглых очках и заляпанном кислотой халате, с печальными, всепонимающими глазами, едва заметно кивнул, не отрываясь от стеклянной реторты с мутной жидкостью.

А вот Аркадий Ильич, крепкий мужчина лет сорока, наблюдал за мной, всем своим видом выражая крайнюю степень недоверия.

— Петров, значит? Ну-ну. Посмотрим, как твой хваленый «гений» справится с нашей аппаратурой. У нас тут не теория на бумажках, парень. Здесь всё на честном слове, изоленте и такой-то матери держится.

Лашкарёв не стал его осаживать. Вместо этого академик подвел меня к столу.

— Иван, вот вам осциллограф, — он кивнул на старенький, тяжелый аппарат в металлическом кожухе. — Он не держит синхронизацию луча на высоких частотах. Разберитесь. Если получится — завтра перейдем к вашим теориям по германиевым сплавам. Мне нужно понимать, умеете ли вы работать руками, а не только языком.

Это был экзамен. И я приступил к нему незамедлительно.

Я подошел к прибору. Мое зрение мгновенно «разрезало» стальной корпус, пройдя сквозь экранирование и густое сплетение жгутов в шелковой оплетке. Я видел схему во всем ее объеме, вплоть до движения электронов в вакууме ламп. Проблема была банальной: микротрещина в пайке выходного каскада развертки и потеря емкости в старом электролите.

Мне не нужны были приборы, чтобы найти неисправность, но я не мог просто ткнуть пальцем в шасси. Я пока не собирался в застенки МГБ за демонстрацию «магии». Пришлось играть роль одаренного самородка.

Я снял пиджак, аккуратно повесив его на спинку стула, и закатал рукава рубашки. Включил осциллограф. Экран недовольно мигнул тусклым изумрудным светом, синусоида на нем дергалась в конвульсиях, рассыпаясь на куски при попытке увеличить частоту.

— Аркадий Ильич, — я обернулся к инженеру, стараясь придать голосу нотку азартного почтения. — Одолжите авометр? И паяльник. Кажется, я нащупал, где «собака зарыта».

Инженер скептически хмыкнул, но пододвинул ко мне тяжелый ТТ-1 в бакелитовом корпусе и массивный паяльник с толстым медным жалом.

Следующие сорок минут я мастерски имитировал «человеческий поиск». Методично тыкал щупами в контрольные точки, хмурился, сверяясь с нарисованной от руки синькой, и что-то бормотал про «паразитные емкости». Я должен был выглядеть так, будто анализирую цепь, а не вижу физический разрыв металла.

Честно говоря, это было довольно неловко. Но, тут уж ничего не попишешь. Мне пока не хотелось на костёр.

— О!

Наконец, я добрался до нужного узла. Взял паяльник, коснулся жалом канифоли. Вверх взвился беловатый, густой дым сосновой смолы, заполнив угол лаборатории родным для любого советского технаря запахом. Затем я аккуратно перепаял конденсатор, заменив его на новый из кассетницы, и ювелирно прогрел треснувшую пайку.

Для правдоподобности я позволил себе «ошибку». Притворившись, что увлекся, я случайно коснулся предплечьем раскаленного стеклянного баллона выходной лампы.

— Ёп… Тс… — моя кожа не почувствовала бы и пламени мартеновской печи, но я заставил себя резко отдернуть руку, шикнуть сквозь зубы и затрясти кистью, после чего быстро поправил рукав рубахи, скрыв несуществующий ожог.

— Осторожнее, Петров. Лампы — это тебе не печка в хате, — снисходительно буркнул Соколов, но в его взгляде впервые промелькнуло некое подобие уважения. Он увидел, что я не просто обычный болтун из деревни.

После этого я собрал корпус, затянул винты и щелкнул тумблером. Зеленый луч на круглом экране ЭЛТ-трубки вспыхнул и выстроился в идеальную, неподвижную синусоиду. Даже на высоких частотах синхронизация держалась «мертво».

— Готово.

— Хм? — Лашкарёв, отложив бумаги, подошел ближе. Он долго крутил ручки настройки, пытаясь «сбросить» луч, но прибор работал безупречно. Академик взглянул на меня так, словно я только что при нем превратил свинец в золото.

— Убедительно, Иван Петрович, — скупо бросил он. — Руки у вас из нужного места. Но, этого ещё недостаточно…

Что ж, похоже, время усложнить задачу? Впрочем, этого я только и ждал.

___________

*Walther PPK (ППК)— немецкий самозарядный пистолет, укороченная и облегчённая модель на основе пистолета Walther PP.

*ТТ-1 — советский портативный комбинированный измерительный прибор (ампервольтомметр, авометр, мультиметр, тестер).