Вот только кино оказалось похоже скорее на фильм ужасов.

Видео были пронумерованы и рассортированы по дате съемки, поэтому я решил открыть самое первое, которое датировалось десятилетней давностью. На экране возник Сэм Баркер собственной персоной, в белом халате. А ведь у него была степень по биологии, вспомнил я. Он же не просто так открыл свой центр.

– Под моим руководством сегодня вершится история. Чего больше всего на свете боится родитель? Мы как-то собрались с ребятами, несколько лет назад, и стали обсуждать темы воспитания. Мы выпили совсем немного шампанского и разоткровенничались. Как выяснилось, каждый из нас до ужаса боялся потерять своего единственного ребенка. А что, если у твоего сына или дочери найдут болезнь или потребуется пересадка какого-то жизненноважного органа? Все мы были богаты, но не бессмертны. Более того – мы чувствовали себя ужасно уязвимыми. В тот вечер мы четверо заключили соглашение и решили профинансировать проект по клонированию.

Нашим детям было по семь – восемь лет, когда мы взяли их биоматериал, использовали мои технологии по репродукции вне обычной беременности. Создание новой жизни требовало времени и разработок, и к тому моменту, когда появились эмбрионы, нашим детям было примерно по десять-одиннадцать лет. Это значило, что органы долгое время просто не будут совместимы. – Сэм Баркер по ту сторону экрана потер виски и прищурился. – И тогда я начал эксперименты по ускорению роста. На крысах все сработало отлично, и я принялся работать с биоматериалом своих друзей. Тут на сцену вышло мое изобретение – я назвал жидкость, которая заставила клетки делиться быстрее, – «розовый фламинго». Плавая в этой субстанции по ночам, копии наших сыновей и дочерей могли нормально существовать днем, как обычные люди.

Рост ускорялся только во время сна, точнее, своеобразной гибернации. Мы решили воспитывать копии как обычных детей и не рассказывать им об их происхождении. Все клоны думали, что просто отправляются спать, и на утро обычно с восторгом лепетали, как видели сны о полетах. Иногда мы допускали ошибки, и тех, кто не получался, приходилось списывать и начинать сначала. Мы подстраховались и сделали несколько копий. В случае смерти реального дитя мы могли выдать одному из нас клонированного. Благо образование и воспитание в лаборатории давали первоклассное. За каждым ребенком закреплялась пара наставников, которая пусть и не заменяла родителей, но давала подобие тепла.

Первые эксперименты с отстраненным воспитанием без заботы и ласки показали, что таким образом можно вырастить только нарциссов и социопатов. А потом мы решили, что и другие люди заслуживают подобного шанса, а не только наша золотая четверка. Под предлогом лечения мы забирали их детей, клонировали и растили их копии – поначалу только ради органов. Мы пока только обдумываем медицинскую программу, при которой сможем забирать у состоятельных людей смертельно больного ребенка, брать его образцы, очищать, а затем растить нового. Единственная причина, по которой мы еще не заменяем детей, – это сложность с переносом воспоминаний. Невозможно скопировать и поместить сознание в другой мозг, как через копирку. Наш потолок на данный момент – это создание искусственных воспоминаний через гипноз и убеждение, апелляцию к фотографиям и видео из жизни того, с кого снимается копия. Система не отлажена, слишком много рисков. И, конечно, посвящать в детали процедуры тех, кто будет платить, мы просто не собираемся…

Сэм Баркер надменно поднял подбородок, глядя прямо на меня. Меня затошнило от всех этих откровений и осознания того, на что я сейчас наткнулся и какую схему раскрыл. Можно было скачать видео на флешку, но я предпочел сразу заснять экран и отправить материал в свой аккаунт на облако.

Сколько еще таких лабораторий по всему центру? Наверняка она не одна… Сколько людей невольно спонсировали жестокие эксперименты, не уступающие по безнравственности опытам нацистов? Значит, та неопознанная мертвая незнакомка, которая к нам попала, – просто производственный брак? Как просроченная ветчина в супермаркете? Как монета, которую криво отчеканили? Поэтому ее и никто не искал. В этом мире бедная девушка была никому не нужна, и, кроме ее создателя и ассистентов, никто не знал, что она существует.

Но как столь хорошо финансируемая организация прокололась с устранением тела? В голове возникло более бесчеловечное слово «утилизация». Почему биохакинговая компания допустила такую грубую ошибку и позволила нам найти труп?

Я быстро промотал большое количество подписанных видео – в основном они маркировались датой, но иногда снабжались дополнительными подписями. Видеофайлы с названиями «Технология „Розовый фламинго“», «последняя разработка», «генная корректировка характера» вызвали у меня отдельный интерес, но смотреть их у меня просто не было времени. Возможно, я получу к ним доступ, как детектив, взявшийся за дело… Но, вероятнее всего, я так никогда и не узнаю всех этих тайн. И сожалея, и испытывая облегчение, я мотнул движок к последним записям.

Одним из крайних видео было «Инцидент август». Та самая дата, когда пропала дочь мэра. За две недели до того, как мы нашли труп неизвестной. Дрожащими руками я включил запись. Я ожидал снова увидеть антураж лаборатории и услышать разглагольствующего Баркера, но вместо этого получил запись с чьего-то телефона. Сначала кадр прыгал, и я не мог взять в толк, что происходит: на экране кто-то куда-то бежал, мелькала густая трава и вырисовывалось звездное небо. Шум ветра и чьего-то дыхания звучал как при съемках псевдокументального фильма. Так я и попробую относиться к происходящему. А потом картинка выровнялась, камеру прислонили к какой-то опоре, кажется, к колонне, и все стало отчетливо видно. Мой телефон снова разразился вибрацией, но я почти не обратил на это внимания.