Большая перемена, на которой все разбредаются перекусить — начинается только после четвертого урока. До этого идут маленькие перемены — по десять минут. Но даже если перемена маленькая — это не повод сидеть за своей партой, насижусь еще. Пользуясь случаем, надо размять ноги, надо походить, надо постоять, что угодно, только не сидеть за партой, впереди еще целый день — так думаю я… и едва не сталкиваюсь с Мико-тян, которая, потупившись — идет в мою сторону.

— А? Добрый день красотка — говорю я ей машинально: — какими судьбами?

— Мы же с тобой в одном классе учимся — хмурится Мико: — я с тобой с утра здоровалась, что, не помнишь?

— Круто — замечаю я: — это я о том, что мы едва не столкнулись.

— Мне поговорить с тобой надо — говорит Мико: — я вчера с На-чан разговаривала, и она сказала, что ты выиграл.

— Да? — пытаюсь вспомнить момент, когда я выиграл. Не припомню. Помню, как Мидори-сан оборвала нас «на самом интересном месте». Помню, как Натсуми в какой-то момент перестала прикрывать грудь руками и… много чего помню в общем. В подробностях, в деталях, так, что ночью меня разбуди — нарисую. Но свой выигрыш не помню.

— Ну так вот. Говори, что делать. — немного краснеет Мико: — только ничего непристойного, помнишь?

— Не все так просто, красотка — говорю я: — мне сперва надо двумя словами с Натсуми перекинуться, чего-то я тут не понимаю… не помню, чтобы я вчера у всех выиграл, скорее — нас прервали. Не то, чтобы я требовал реванша, но и …

— Кента-кун! — возле моей парты вырастает староста и возмущенно глядит на Мико: — ты так и не выбрал себе клубную деятельность! У меня сроки! У меня отчет на этой неделе, а ты! Выбирай немедленно! — и на мою парту кладутся несколько буклетов. Наоми показательно не реагирует на вызывающий вид Мико, Мико в свою очередь — не обращает внимания на Наоми. У них паритет. В конце концов Мико — из черно-белых, а они вершина пищевой цепочки, но с другой стороны Наоми — староста и у нее есть некоторый иммунитет перед хищницами. Подождав некоторое время и убедившись, что Наоми не собирается оставлять меня в покое — Мико едва слышно фыркает и отходит от моей парты.

— На этот раз я тебя выручила — шепотом говорит староста, наклонившись ко мне: — но не всегда тебе будет так везти. Ты играешь с огнем, Кента-кун. Держись от Мико и всей их шайки подальше, а то сам знаешь…

— Спасибо, что беспокоишься обо мне, Наоми-чан — отвечаю я, перебирая буклеты: — я разберусь, не беспокойся.

— Был тут такой один — качает головой Наоми: — ты же помнишь рыжего Матэо? Которого из школы выгнали за поведение, несовместимое с высоким статусом учащегося нашей школы? А до этого — всем классом в него плевали? Потому что у него в шкафчике трусы половины девочек нашего класса нашли? Так вот, это их работа. Я только недавно узнала…

— Макиавелли и Медичи — киваю я: — поистине, в какой клубок интриг и заговоров я попал. А тут есть клуб политических интриг? Или например — юных карбонариев?

— Есть кулинарный клуб. «Бешеные Ножики» называется — говорит староста: — правда там они свинину не так часто готовят. Вот — она вынимает один из буклетов. Он как и остальные — просто напечатан на школьном цветном принтере. Картинка на обложке буклета изображает человечка в поварском колпаке и в фартуке с ножом. Если на западе символ повара — поварешка, то в Азии — это нож. На этой конкретной картинке — такой вот тесак повара, которым и покрошить, и порубить и, если боком положить и рукой надавить — и головку чеснока раздавить. Такой здесь называется «Накири» и как правило служит для шинковки овощей, но можно и им одним обойтись при готовке. Хорошее название у кулинарного клуба, думаю я, «Бешеные Ножики».

— А вот еще философский кружок — тебе в самый раз — говорит Наоми: — они там такие нерды, что даже не моются неделями. Называется «Бочка Диогена». Есть еще эти, которые любят мангу и аниме, есть те, кто волшебство и магию практикуют.

— Серьезно? Волшебство и магию? Они умеют колдовать?

— Нет конечно. — пожимает плечами староста: — они просто собираются и треплются про это, да еще съедают по пять пачек чипсов зараз и по две бутылки газировки. И пахнут.

— Тебя послушать, так никто из нердов не моется. — говорю я: — а еще какие клубы есть?

— Да любые! Можно хоть свой создать, только ты уже выбери что-нибудь, а то меня сенсей съест без масла и соевого соуса. — Наоми пожимает плечами: — серьезно, Кента-кун, это же несложно.

— Можно и свой клуб создать? А что для этого необходимо?

— Три подписи. Вернее — троих будущих членов клуба. Единомышленников. Иногда это бывает трудно. — поднимает голову вверх Наоми: — найти троих таких же идиотов. Но есть такие клубы, да.

— И все? — чешу голову я. У меня в голове возникает интересная идея. Все эти психологические посиделки с одноклассницами можно провести по статье «клубная деятельность», легализовав то, чем мы занимаемся. Будет проще в плане поиска помещения (а в Японии это головная боль), будет проще в плане объяснения «чего это вы все вместе тусите?». Создам свой клуб, назову… ну, допустим «Клуб Психологической Поддержки учащихся.» Обосную это «увеличивающейся психологической нагрузкой на организмы учеников школы» и необходимостью бороться с ней. У современных школьников действительно не жизнь, а постоянный стресс. Думается мне, что основную часть всего волнения за всю жизнь, всего напряжения и стресса — японцы проживают именно в школе. Потом жизнь более-менее устраивается, ложится в укатанную колею и длится до тех пор, пока в тесный ящик не положат и в крематорий не отправят. Потому что во взрослой жизни у большинства японцев все без особых потрясений — да, переработки, да ночевки на работе, да постоянные пьянки с коллективом в баре по пятницам, вечные карьерные интриги в коллективе и все это восточное «ты начальник, я дурак», но все же это — уже привычно. А вот школа — это филиал ада для неокрепших душ. Именно тут они учатся быть как все, не выделяться из толпы, нести последствия за свои действия, учатся быть агрессивными, чтобы отстоять свой кусок — как правило это относится к детям «привилегированных» родителей. Ну или молчать в тряпочку и глотать обиду, опуская голову — этому тоже в школе учат без всяких учителей. Тут они учатся сбиваться в кучки, подражать другим в этой кучке, даже если тебе это и не сильно нравится, но это лучше, чем остаться одному. Одному — небезопасно. Даже такой амбал как Дзинтаро — очень зависит от мнения коллектива и старается не дергаться на черно-белых или официальную школьную администрацию — например, старосту. Быть гордым и сильным одиночкой — такое возможно только если ты герой манги со сверхспособностями… и то, надумано как по мне. У супергероя тут же находятся все эти поклонники и поклонницы, союзники и наставники, девушки или парни… а что вы хотели — социальная динамика. Мы люди — социальные твари, а значит — постоянно агрессивные. В постоянных попытках поднять свой статус и опустить всех вокруг. Вырваться из этого круга сансары можно только путем Бодхисатвы — путем неучастия во всем этом и помощи окружающим в осознании тщетности бытия и, собственно, социального рейтинга тоже. Хм. А это мысль. Назвать «Клуб Нирваны» или «Клуб Пути Бодхисатвы». Не, не пойдет, придут буддийские монахи и обвинят в ереси. Хотя, буддийские монахи как раз самые ненасильственные ребята, но все же, зачем их расстраивать. Пусть будет Клуб Психологической Помощи. Или поддержки.

— Ты чего завис? — спрашивает у меня Наоми: — ты… вспоминаешь об этом, да? — и она краснеет. В Азии вообще и в Японии в частности — мода на белую кожу. Такую белую, чтобы аж прозрачную, чтобы все малюсенькие венки просвечивали. Это, если не брать феномен «гяру», которые наоборот — во всем Западу подражают и ходят такие загорелые, что на негритянок со странным разрезом глаз похожи. Но обычная девушка старается на солнце лишний раз без крема с предельным значением СПФ не показываться, не загорать и беречь свою белую кожу. Особенно на лице. Как результат — едва только японская школьница начинает смущаться, как только у нее едва-едва приливает кровь к щекам — как это тут же становится видно всем окружающим. При этом местные школьницы никак с этим явлением не борются, полагая его милым и все такое. Вот только полыхающие щеки и уши у старосты на весь класс видны, как огни маяка в ночной гавани. Демаскирует наш гамбит. С чего это наша отличница, комсомолка и общественная активистка начинает цветом лица на кумачовые стяги социалистической революции походить — могут и заинтересоваться в классе. Хорошо, хоть у наших альфа-прайм хищниц-сплетниц сегодня былого запалу уже нет, кучкуются в своем углу и жужжат что-то по-своему. Переваривают случившееся вчера, да. Завтра уже будут в норме и снова начнут круги описывать, но сегодня там внутренние разборки — Натсуми железной рукой установила порядок в прайде, приведя Мико к порядку и дисциплине. Мико в свою очередь — наводит порядок во втором круге, шипит чего-то на других девочек, рангом пониже. Там же, к моему немалому удивлению, периодически появляется и Хироши, он словно рыба-прилипала на больших хищниках — его никто не замечает.

— Ты об этом думаешь, да? — шипит старости, алея лицом, словно центральная улица провинциального города в СССР первого мая.

— Об этом? — сперва не понимаю я. Потом — догоняю. Она все переживает и переваривает сеанс одновременного раздевания. Для нее это стресс и ужас-ужас, который она еще и преодолела. В общем — воспоминание года и сенсация месяца. Объяснить человеку, что я не испытываю флэшбэки и посттравматический синдром из-за того, что видел ее без одежды — будет сложновато. И это та самая Япония, где в свое время общественные бани не делились на мужские и женские, испортила самураев христианская мораль и запрет на обнаженное тело.

— Нет, не думаю. — отвечаю я: — я думаю о том, что хочу своей клуб создать. Будет Клуб Поддержки или Клуб Помощи. Вот.

— А… чем заниматься будет такой клуб? — перестает краснеть староста. Вот как только о деле начали разговаривать — так кровь от щек отлила и видимо куда-то в мозг направилась.

— Клуб Психологической Поддержки например — говорю я: — чтобы народ у нас с мостов не бросался и не вешался. Или в хикикомори не превращался. Так сказать, психолого-социальная поддержка друг друга.

— Ооо… — староста зависает на несколько секунд: — интересная идея.

— Думаю, три подписи я найду — задумываюсь я: — надо бы поговорить…

— Тебе нужна будет одна подпись — заверяет староста: — всего одна. Потому что одну ты поставишь, одну — я, вот уже две.

— Хм — я смотрю на старосту пристально, и она снова краснеет.

— И не потому, что… а потому что я староста! — выпаливает она: — вовсе мне неинтересно, что ты там делать будешь! Кроме того, без меня у тебя ничего не получится, надо еще в учительской обосновать необходимость такого клуба и помещение выбить!

— Одна подпись значит. Считай, что у меня такая подпись уже есть — говорю я, глядя на то, как за первую парту возвращается Томоко. Перемена короткая, а я так и не успел даже ноги размять.

После четвертого урока возле моей парты появляется Хироши. С преувеличенно корректным видом кладет на парту булочку с якисобой и баночку с газированным персиком. «О хой!» — гласят развеселые иероглифы на баночке «Бодрящий персик дома и на работе!». Еще на баночке нарисован толстый кот в белой полумаске и синем цилиндре. Выбор рисунка всегда вызывал у меня недоумение, но вкус мне нравится. И булочка еще теплая. Теперь про булочки с якисобой. У нас в школьном буфете продаются такие вот и они неимоверно вкусные — но только когда совсем свежие, с пылу, с жару. Делают их в ближайшей пекарне, делают немного и привозят только после четвертого урока и всегда в буфете за ними давка. Потому Кента эти булочки и не любил. Вернее, как — любил есть, но толкаться в очереди за ними — не любил. А тут ведь как — любишь кататься, люби и саночки возить. Очередь сама по себе занятие малоприятное, а для социально неловкого Кенты всегда существовал риск напороться на лишние неприятности прямо там, в очереди за булочками. Так что школьные булочки, свежайшие булочки с якисобой Кента практически и не пробовал. А тут — второй день подряд они на парте появляются и главное — как Хироши умудряется их заполучить еще до того, как все в буфет за ними побегут? Черт с ним, с газировкой — ее-то можно и в портфеле держать, но булочку… свежую, в запотевшей пластиковой упаковке, еще теплую…

— Хорошая идея — говорит Хироши, садясь за соседнюю парту, под возмущенный «Хэй!» моей соседки, которая едва успевает встать.

— Извините его — обращаюсь я к ней: — он третий день как с пальмы слез, еще не в курсе что у людей все по другому чем у макак.

— Хмпф! — фыркает соседка, топает ножкой, выражая негодование и убегает с подружкой. Им еще в очереди в буфет стоять, длинная перемена же.

— И чего ты перед ними расстилаешься — прищуривает глаз Хироши: — это ж никто и звать никак. Планктон.

— Уж такой Макиавелли как ты должен знать, что ничто не стоит так дешево и не ценится так дорого, как вежливость — отвечаю я: — ты же у нас мастер интриги и манипуляции.

— Я-то знаю — откидывается назад Хироши: — а вот ты когда это узнать успел? Раньше ты так себя не вел… тебя мастер пути дао покусал?

— Много вопросов задаете, господин Хироши — говорю я: — у меня подростковый кризис со всеми вытекающими. Плюс влюбился я в нашу Мидори-сан. Так что основания имеются. Ты лучше скажи, чего тебе надо, демон?

— Как чего — не смущается «демон»: — друга лучшего угостить булочкой. Побаловать тебя напитком газированным да беседой дружеской, Кента-кун. Кто как не я, твой лучший и давний друг, может заметить, что на душе у тебя и поддержать словом добрым да едой и питьем? Верно говорил поэт Басё, что тот, кто в морозный день нальет чашечку теплого сакэ — на момент ближе матери становится…

— Отравлено? — я разворачиваю булочку и нюхаю ее. Пахнет аппетитно, вкусно пахнет, прямо скажем. Запах свежей сдобы, приправы и едва уловимый аромат каменной печи… слюнки текут.

— Что ты сделал с булочкой, ирод? — спрашиваю я, подозрительно разглядывая ее со всех сторон: — иголок туда напихал? Мышьяк? Стрихнин? Кокаин?

— Все-таки подозрительный ты стал, Кента-кун — огорченно вздыхает Хироши: — тебе от чистого сердца дары приносят, а ты так реагируешь. Обидно и больно сердцу моему.

— Нет у тебя сердца — отвечаю я: — у тебя там центробежный насос стоит. Ржавый. Говори, чего надо, а то у меня сейчас артерия в голове лопнет от паранойи. Чтобы сам Хироши-кун, мастер интриги и заговора мне что-то да принес просто так… завтра снег выпадет.

— Раньше с тобой проще было — говорит Хироши: — проще, но скучнее. А теперь, зато с тобой не соскучишься. И… если бы тебе нужна была моя подпись — я бы поставил, имей в виду. Только… — он бросает взгляд на пустую первую парту, где сидела ушедшая обедать Томоко: — только я так понимаю, что проблем в том, чтобы найти себе участника в клуб у тебя нет.

— Что же… я это ценю — я осторожно кусаю булочку. Какая вкуснота. При всех своих недостатках Хироши знает, как найти ключ к человеку. Да, булочка после четвертого урока — это самый нечестный ход. Я и так на него сердиться не могу, уж больно умело он умеет на тормозах все спускать… а уж после булочки. И газировки.

— Так что — хороший ход, Кента-кун — добавляет Хироши, пользуясь тем, что я пока занят — открываю баночку с газированным «Бодрящим персоком»: — очень хороший. Я тебе в клуб найду клиентов. Кстати, по Уставу школы, вы можете брать деньги за свои услуги — как, скажем, швейный клуб. Только не с участников клуба.

— Вот как — удивляюсь я. Тут, оказывается, с младых ногтей учат денежку считать. И то верно — скажем костюм для косплея заказать в школьный клуб — самое оно и для заказчика (чтобы в ателье не идти, где дорого) и для швейного клуба (какие-никакие а деньги и повышение квалификации).

— Пятьдесят процентов … — начинает было Хироши и я закашливаюсь, подавившись газированным «Бодрящим персиком» и его наглостью.

— Десять не больше! — выдавливаю я из себя, откашлявшись.

— Тридцать и я оказываю твоему клубу услугу!

— Еще и клуба никакого нет! — возражаю я: — какой смысл торговаться? Пусть пятнадцать будет!

— Если Наоми-сан пошла в учительскую за клуб хлопотать — значит будет. — нимало сумняшеся отвечает Хироши: — ты где такого специалиста по маркетингу найдешь? Я тебе такие заказы подвезу, что закачаешься… тридцать процентов с каждого заказа — это сущие гроши!

— Да уж, ты специалист встречи организовывать — киваю я, стараясь вместить в каждом слове столько сарказма, что и слов-то за сарказмом не слышно: — это уже моя задача выжить после твоих достижений по маркетингу. Ты не стесняйся, сразу Сатану приглашай, чего уж там.

— Чем больше достижения, тем больше испытания — так Далай-лама говорит — отвечает мне Хироши: — а темнее всего перед рассветом. И вообще, испытания даны нам для усмирения себя и укрощения своего дурного нрава. Все же хорошо получилось, ты жив, пациент тоже, чего тебе еще? Тридцать.

— Вот сейчас как дам по голове — перехожу я к более веским аргументам: — ты у меня еще за прошлый раз в косяках, а нрав у меня и вправду лучше не становится. Особенно в твоем присутствии. Пусть будет двадцать… хотя на мой взгляд мы тут рассчитываем на шкуру непойманного барсука.

— Как говорит Будда — терпение есть лучшее средство от гнева. — отвечает мне Хироши: — двадцать пять и по рукам. Я и так себя через колено поломал, но только потому, что ты мне нравишься, Кента.

— Надеюсь только в платоническим смысле — ворчу я: — сперва надо клуб открыть.

— Откроешь — пожимает плечами Хироши: — обязательно откроешь. У меня уже список клиентов есть. Деньги заработаешь. Ты же перчатки себе хотел купить, верно?

— Изыди, змей-искуситель — машу я рукой: — за булочку спасибо, но по процентам потом разговаривать будем. Как предмет разговора будет.

— Хм. Хитрый — жмурится Хироши: — ладно тогда. Подумай. У меня очередь к тебе уже есть… будет обидно, если ты деньги упустишь… и знакомства. Ты же как вампир — кого укусил, та в твою свиту сразу входит… думаешь я не заметил? Тебе же выгодно, если укушенных больше, так ты свою вампирскую власть раньше распространишь.

— Хм — в свою очередь хмыкаю я и смотрю на Хироши с уважением. Вот тут-то бы и пригодилась фраза «как и ожидалось от Хироши-сана!» Наблюдательный, умный — вот только трепло и покрасоваться своим интеллектом любит, а так — настоящий разведчик. Двойной агент.

— Если ты считаешь меня страшным вампиром, то сам-то не боишься под влияние попасть? — спрашиваю я наполовину шутливо.

— Не — машет он рукой: — во-первых, как говорил Сиддхартха Гаутама Будда — весь секрет существования заключается в избавлении от страхов.

— И откуда ты столько про Будду знаешь…

— У меня семья религиозная — пожимает плечами он: — а во-вторых ты ж только девушек кусаешь. У тебя в свите только девчонки. Это вообще-то называется сексизм. Вампиризм-сексизм. То есть вот ты, например вампир и ты кусаешь только красивых молодых девушек. А как же некрасивые? Или немолодые? Толстые там? Мужчины? Старики? Дети? Что за избирательность по половому признаку? Думаю, что современных вампиров за это бы осуждали.

— Кента-кун. Хироши-кун — возле моей парты с надкусанной якисобой и открытой банкой газировки — появляется Натсуми. Она аккуратно кладет на мою парту лакированное черное бэнто. Вообще-то бэнто — это даже не коробочка, это скорее упакованная еда, такие вот коробочки продаются тут везде, есть из пластика, есть из бамбука или дерева, но есть и такие вот — настоящие произведения искусства, из дорогих пород дерева, лакированные, на некоторых — рисунки, животные, сценки из жизни, пейзажи. На коробочке Натсуми — нет ничего. Черная лакированная поверхность. Но эта кажущаяся простота кричит о вкусе и дороговизне. Как там говорила староста «ты знаешь, кто у нее родители?». Не знаю я. Что более удивительно — никто в классе не знает. Нет, кто мои родители тоже никто не знает, но это только потому, что я никому не интересен и родители мои тоже. А вот Натсуми…

— Мое почтение, Натсуми-сан — говорит Хироши и испаряется в воздухе, оставляя после себя отчетливый запах серы, словно только что мелкого беса прогнали.

— Я вижу, ты уже начал — говорит она, открывая свой бэнто: — мог бы и дождаться.

— Эээ… — я был бы меньше удивлен, если бы она на столе танцевать начала без бюстгальтера. Потому что это еще можно объяснить, а вот то, что альфа-прайм черно-белых хищниц на большой перемене подсела ко мне за парту бэнто покушать — это из разряда необъяснимого. Для всех остальных. Понятно, что, между нами, после вчерашнего осталось что-то недосказанное, понятно, что заинтересовалась наша Натсуми, что это такое — не проглатывается, еще и упирается. Но это для нас. Для широкой общественности — непонятно. А я привык, что тут на широкую общественность очень большое внимание обращают. Вон, мы с Томоко — на улице или дома у меня — близки, а в классе вид делаем что незнакомы вовсе. Шизука вовсе на меня глаз в классе не поднимает, Наоми наши разговоры под деловые маскирует… а эта…

С другой стороны, она-то может себе позволить, она — альфа-прайм и только что в своей стае порядок навела, у нее есть возможность вести себя как захочет, она наверняка даже легкий кайф испытывает от возможности утереть нос «широкой общественности».

— У нас осталось дело… неразрешенное — говорит Натсуми, доставая из коробочки длинные черные палочки: — и я собираюсь его разрешить. Сегодня вечером после школы?

— Извини — говорю я: — у меня сегодня тренировка. Нобу-сенпай просил помочь…