ГЛАВА 16

Недалеко от районного центра города Владимира в Ивановской области был создан в конце сорок первого года лагерь для немецких военнопленных. Здесь находилось менее пяти сотен офицеров вермахта и СС. От лейтенанта до майора.

Лагерь военнопленных у одних вызывал злость, у других тоску и страх, для третьих это был повод для гордости и радости. Для тех, кто сюда попал с войной было покончено. После ее окончания им предстояло восстанавливать то, что было ими же разрушено в чужой стране. Но многие боялись не дожить до момента освобождения, зная, что успели натворить сами или видя чужие зверства. Особенно нервничали эсэсовцы и пилоты. И первые, и вторые громко и ярко отметились в страшных делах по уничтожению мирного населения. Многие выжили просто чудом.

— Оскар Кариус! — крикнул сержант из конвоя, встав на пороге бараке. — Кариус, мать туды, живо на выход!

С одной из табуреток, стоящих в несколько рядов в проходе между двухэтажных нар из досок, встал молодой белобрысый мужчина.

— Это я, герр сержант, — ответил он с сильным акцентом на русском языке. Волей-неволей многим в лагере пришлось выучить чужую речь. При этом голос его дрогнул. Уже не раз после таких вызовов пленные исчезали. Позже до обитателей лагеря доводилось, что пропавший был предан суду за свои преступления и в его отношении применена высшая мера социальной защиты. Некоторые конвоиры, испытывающие ненависть к захватчикам, зло шутили в таких случаях, мол, помазали вашему фашисту лоб зелёнкой. При всём при этом находились среди пленных такие кадры, которые в подобных случаях искренне обижались на «фашиста». Пытались объяснить охране, что они национал-социалисты, а фашисты — это итальянцы.

— На выход, — рявкнул сержант.

Пока шёл к зданию лагерной администрации, немец успел взять себя в руки. За собой он не видел ни одного греха. Он был лётчиком-истребителем и прикрывал своих камрадов при бомбёжках и штурмовках вражеских позиций. Против мирных жителей ни разу не применил пушки и пулеметы своего «сто девятого». Но шла война и кто там будет разбираться в подобных тонкостях? Этого-то он и боялся. У его конвоиров для такого случая есть очень уместная поговорка: лес рубят — щепки летят. Как бы не так вышло, что ему предстоит стать одной из щепок.

Его провели на второй этаж. Конвойные поставили немца к стене, постучали в дверь и, получив ответ из комнаты, завели Оскара внутрь. После чего удалились. Бывший лётчик остался наедине с коротко стриженным и уже заметно седым крепким мужчиной сорока с небольшим лет, с волевым лицом и высоким лбом. Во взгляде незнакомца читался недюжинный ум и холодная сталь жесткого характера. Малиновые петлицы на чужой форме вновь заставили немца ощутить леденящий страх. За почти полгода пребывания в плену он не только научился коряво изъясняться на русском языке, но и сумел разобраться в знаках отличия родов служб противника. Тот, кто сидел перед ним за большим столом в кабинете служил в подразделении, которое боялись сами русские.

«Комиссар, может ещё и еврей, — пронеслось в голове у Оскара. Вникать в тонкости в мыслях он не собирался. Родная пропаганда дала достаточно знаний, чтобы в слове „комиссар“ отразить весь страх перед обладателем краповых петлиц и огромной звезды на рукаве. — О-о, матерь божья, помоги мне сохранить жизнь».

— Присаживайтесь, Кариус, — приглашающе указал на стул по другую сторону стола напротив себя. Когда тот осторожно устроился на нём, собеседник продолжил. — Представьтесь полностью, назовите своих родителей, место рождения, других близких родственников.

— Я Оскар Кариус…

Лётчик старался говорить коротко, сухо, без подробностей, выкладывая лишь то, что уже успел сообщить после плена и что сами русские сумели разузнать о нём из документов и от других немцев. Оскар не был дураком. В его голове забрезжила догадка о том, зачем простой лейтенант понадобился грозному комиссару.

— А почему вы не упомянули своего деда, Оскар? — неожиданно и при этом ожидаемо поинтересовался у него русский, когда пленный закончил свой рассказ. — Оскар Кариус ведь ваш дед?

Лётчик почувствовал, как лицо покрылось холодным потом. Он машинально поднял правую руку и стёр ладонью липкую испарину. То, чего он опасался случилось. Сразу после попадания в плен он надеялся на помощь деда генерала. По глупости среди своих несколько раз упомянул этот факт. Мол, его обязательно обменяют на парочку комиссаров и евреев, которых вермахт захватил тысячами. Позже он сто раз пожалел об этом, сообразив, что стоит большевикам узнать про данный факт и о свободе можно забыть надолго. Ещё и деда начнут шантажировать. До этого дня он полагал, что его речи благополучно забылись. Оказалось, нет.

— Да, герр офицер, дед, — негромко сказал он.

— И вы с ним в хороших отношениях? — продолжал допытываться хозяин кабинета. — Вы единственный внук, так?

— Так, герр офицер, — кивнул Оскар.

— Оскар, успокойтесь, — улыбнулся ему русский собеседник. — Хотите чая? Сигарету?

Он достал из кармана пачку с сигаретами, зажигалку, положил их на стол и придвинул к Кариусу. Чуть помедлив, тот взял одну сигарету, зажал кончик в губах, несколько раз щёлкнул зажигалкой и впервые за несколько недель затянулся ароматным и крепким дымом. Изредка военнопленным выдавали сигареты или табак, из которого они научились крутить сносные самокрутки. Но и то, и другое было очень низкого качества. Даже сравнивать не стоило с сигаретами, которые предложил ему русский.

— Я знаю, что вам от меня нужно, — наконец, сказал Оскар. Перед ним на столе стоял пустой стакан в серебристом подстаканнике с чайными разводами на стенках, а в пепельнице лежали четыре окурка. — Но я не хочу подводить своего деда. Я не буду ему ничего писать и ни о чём просить! — последние слова он почти выкрикнул.

— А выжить хотите? Чтобы жили ваши отец с матерью? Сам дед тоже чтобы жил… этого желаете, Оскар? — произнёс русский всё тем же тоном, не обратив внимания на эмоции лётчика. — Ты видел в лагере новых офицеров? Слышал, о чём они рассказывали?

— О вашем наступлении на севере. Но это здесь причём? — сбавив тон и сквозь зубы пробормотал военнопленный.

— Война закончится максимум через год, Оскар. Может значительно раньше. И в твоих силах сделать так, чтобы оказалось меньше жертв как среди солдат, так и среди мирного населения. Думаешь, снаряды и бомбы выбирают кого убивать? — продолжил разговор с немцем советский командир. — Ты сам простишь себе, когда, вернувшись домой узнаешь, что погибли твои родители только потому, что ты решил поиграть в фанатика, верного сумасшедшему фюреру, который ввергнул страну в пропасть войны? С другой стороны, если твой дед примет нужную сторону с твоей помощью, то и он сам, и ты, и твои родители останутся не только живы, но и займёте достойное положение в новой Германии. В наших силах обеспечить безопасный выезд в, например, нейтральную Швейцарию твоим матери с отцом. А также предоставить достаточно средств, чтобы они там сумели устроиться и жить, а не существовать. Позже мы и тебя перевезём к ним, снабдив новыми документами, — речи комиссара лились в уши Оскара сладкой патокой. — В противном случае ты отправишься на рудники в Сибирь. Жизнь там тяжёлая, работа не легче. К тому же, охранять вас будут те, кто потерял родных от рук ваших эсэсовцев и авиации. Ты же пилот, Оскар? Пилот, — сам спросил и сам ответил русский. — Никто не станет разбираться в чём ты виноват. Наш народ видит в люфтваффе обычных мясников и палачей, которые устраивали в сорок первом охоту на колонны с женщинами и детьми. Поэтому, лёгкой смерти не жди, Оскар. А потом мы по своим каналам передадим сведения о твоей гибели семье. скорее всего, даже с фотографиями. Либо сольём фальшивые данные о том, что ты стал работать на нас. Представь, что тогда будет ждать мать с отцом? Да и дед пострадает. Всем достанется по полной, — здесь в тоне немолодого мужчины лязгнула холодная сталь. Как будто дуги волчьего капкана сомкнулись. — Сейчас я не стану требовать от тебя решения. Возвращайся в барак и как следует подумай над моими словами. Особенно над тем, что от ответа зависит не только лишь твоя жизнь. Если ты откажешься, то будет задействован второй вариант.

— Ваш вариант с обманом? И зачем? Просто отомстить за то, что я не хочу предавать свою Родину? — глухо произнёс немец, уставившись в пол, не в силах поднять взгляд на человека, от которого зависела не только его судьба и жизнь, но и всё будущее его родных.

— Нет, Оскар, — спокойно сказал сотрудник госбезопасности, — какая тут месть? Не думаешь же ты, что у меня первый отказник?

— Тогда зачем карать невинных людей? Хотите — отправляйте меня в Сибирь. Но не трогайте моих родителей. Не трогайте деда! — на глазах лейтенанта люфтваффе заблестели слезы.

— Твой случай станет отличным примером для других, Оскар.

* * *

— Ковалёв прилетел, — сообщил мне Панкратов. — Тебя хочет видеть.

— Отличная новость, — радостно воскликнул со своей кровати латыш. — Наверное, отправит на какое-нибудь интересное задание. Получше, чем взрывать склады и жечь самолёты на аэродроме.

— Как знать, — вздохнул я, поднимаясь на ноги и принявшись сноровисто обуваться. — Меня могут и озадачить по индивидуальному проекту, — ещё раз вздохнул и добавил. — Индивидуальному и скучному.

Старший майор встретил меня в гражданской одежде. Тёмная двойка, светлая рубашка и чёрная фетровая шляпа. У гебиста было лицо усталого человека, под глазами залегли тёмные пятна, белки покраснели. Но взгляд был полон энергии и задора, сообщая, что предстоящее дело точно не будет скучным.

«В шпионов играет», — в шутку подумал я. Его наряд был типичным одеянием шпионов из фильмов каких-нибудь семидесятых и восьмидесятых годов.

— Отдохнул, Андрей Михайлович? — поинтересовался он у меня.

— Ага, — кивнул я и быстро спросил. — Что за работа, товарищ Ковалёв?

Тот хмыкнул:

— С места и в галоп, так?

— Просто так вы бы меня не вызвали. Тем более одного, — пожал я плечами.

— Вы правы. Для вас есть два задания. Одно вполне знакомо и привычно, хоть и с рядом оговорок.

— Перунки, — сообразил я.

— Да. Но нам они нужны как можно мощнее. Намного мощнее. Пусть даже всего одну. Осилите? Правительство предоставит любые ресурсы. В том числе те, которые, скажем там, не очень гуманны.

Я раздумывал буквально пять секунд.

— Сделаю. Но не сразу. И не с первого захода. А другое задание? — ответил ему.

— Нужно будет переправить через линию фронта одного человека и доставить его глубоко в тыл к немцам. Возможно в саму Германию. Скрывать свои способности не понадобиться. Скорее наоборот. Только не спрашивай, для чего то нужно.

— О как, — крякнул я, не ожидая такое услышать. Впрочем, особых проблем в задании я не видел. О чём и сообщил.

— Вот и отлично, Андрей Михайлович, — обрадовался начальник.

Вечером я загова́ривал ФАБы на аэродроме и рисовал на них имена волхвов. На двух бомбах оставил своё.

Ковалёв не стал прямо рассказывать зачем командованию понадобилась супер-перунка. Но по оговоркам старшего майора и по слухам, собранных среди красноармейцев и в штабах фронта с дивизиями, я понял, что не везде дела идут также хорошо, как на северных рубежах. Немцы в ответ стали давить так, что сразу на нескольких направлениях Красная Армия стала медленно откатываться. Но это было не отступление из-за тяжёлых потерь и превосходства врага

На юге дела и вовсе аховые. Как бы не пришлось сдавать Одессу. Если бы там в основной массе стояли немецкие дивизии, а не румынские, то город точно бы пал этим летом.

Причина такой ситуации была проста. Румыния выпросила у Германии данный регион в качестве личных владений. Немцы согласились на это, но выкатили условия, мол, захватывайте земли сами, мы же просто поможем в меру сил. После того, как финны умыли руки относительно войны с СССР, германцам пришлось тяжко. Остальные союзники были слабее и не имели столь удобных границ, чтобы забирать на себя десятки советских дивизий. И фрицы кинули немалую часть своих дивизий туда, где наших бойцов сдерживали бы финны. Потому под Одессой наши бились с румынами, из которых вояки были так себе. Туда бы побольше оружия с боеприпасами и танками с десятком обстрелянных да укомплектованных дивизий! Увы, но всё это требовалось на главных направлениях ударов гитлеровцев.

Кстати, я буквально вот-вот узнал, что в сорок первом году СССР вместе с Англией совершил блистательную операцию по взятию под контроль Ирана, которым на тот момент имел прогерманское правительство. Шах Ирана заметно для всего мира склонялся в сторону Германии. Прими он окончательное решение поддержать нацистов, то последствия могли быть очень плачевными. Те же наши нефтяные участки оказались бы под ударом. А немцы получили бы иранскую нефть. Кроме того, была ещё соседняя Турция, которая тоже рассматривалась всеми странами, как потенциальный союзник немцев. Но три советских армии и английская армейская группа на корню срубили гипотетическую угрозу присоединения Ирана и Турции к Германии. Самое главное заключалось в том, что ввод войск на территорию Ирана проходил по всем международным правилам. С нотами правительству и использованием пунктов из ранних соглашений между странами.

Я не помню была ли эта операция в моём мире. Кажется, что-то слышал краем уха. Но отчего-то совсем не афишируется, хотя это одна из ярких побед Красной Армии во время Второй Мировой. Полагаю, что виновата чёртова политика, из-за которой руководство что СССР, что РФ стеснялись заявлять о победах над теми, кто позже стал их союзником и политическим партнёром. Как по мне — чушь и глупость. Стесняться нужно ошибок. Таких, которые совершал Хрущёв, чьими стараниями страна потеряла в качестве надёжного союзника Китай буквально на десятилетия. Или августовский путч с перестройкой, развалившие великую страну. Одно из двух государств, которые могли диктовать условия всему миру. Повторюсь: стесняться нужно ошибок, но никак не побед!

К чему я всё веду. Могу ошибиться, но кажется, что Ставка хочет сбить боевой настрой у немцев двумя-тремя применениями супер-перунок. Если стереть с лица земли какой-нибудь мощный укрепрайон или испепелить танковую дивизию (грубо говоря) всего одним ударом, то потом можно передать Германии, что такая же бомба упадёт на Берлин, если вермахт не остановится. Да и зверства нацистов, возможно. удастся если не прекратить, то уменьшить их масштаб. А ещё заставить активизироваться агентов чужих разведок, которых ещё не вскрыли. Готов поклясться, что получить чертежи столь мощной бомбы захочет и Англия, и США, и Канада. Да все пожелают! Обязательно решат сыграть ва-банк, приказав сбросить с себя пыль самых-самых дорогих «кротов», ожидающих особого случая. Ещё как вариант применение мощнейшей бомбы поднимет моральный дух внутри нашей страны. Если правильно всё подать, то в умах народа закрепится мысль, что наши учёные и инженеры работают не покладая рук, создавая то, чего нет у врага. Плюс подспудно все будут думать, что с таким оружием войне скоро настанет конец.

«Если так подумать, то ведь реально мне самому стоит хотя бы разок порвать жилы ради таких последствий. И даже можно наплевать на своё неприятие стать непрямым палачом для тысяч людей», — вдруг подумал я. О том, чтобы мои бомбы летели на мирные кварталы я до сих пор думал с неприятием. Но вот смерть сотен рабочих на каком-нибудь крупном заводе, выпускающим двигатели для немецких самолётов и танков… пожалуй, это я смогу пережить и договориться с совестью. За год войны я растерял ещё больше гуманизма. Впрочем, его после украинской войны во мне оставалось не так чтобы и много. Сейчас этого чувства стало существенно меньше. Буквально только для своих.