ГЛАВА 15

Одна из лучших дивизий вермахта, вот уже более двух месяцев находящаяся в резерве в тылу была поднята по тревоге и брошена в сторону советского Пскова. Город перешёл под управление Германией ещё в прошлом году во время стремительного наступления на советский Ленинград. Все верили, что вторая столица Советов вот-вот падёт или окажется в столь мощном кольце, что её жители и защитники к весне будут уморены голодом и холодом. Но планы немецкого командования столкнулись с фанатичной яростью унтерменшей. Ленинград не только не был взят. Наоборот! Битва на подступах к нему стала началом разгрома блицкрига, смертью тысяч сынов фатерлянда не от пули или осколка, а от холода и появлению в монолитных рядах морали вермахта первых крупных трещин в виде панических и упаднических слухов.

Альберт Леманн, капитан и командир танковой роты уже два дня страдал бессонницей и каким-то мрачным настроем. И когда его подразделение отправили в авангарде, отчего-то первой мыслью, пронёсшейся в голове, стала: «вот и конец». По результатам почти года тяжелейших боёв с русскими штаты были пересмотрены в сторону усиления. Вместо бронемашин с пулемётным вооружением и малокалиберными пушками командование ввело в роты танки третьей модели, немного усилив те «четвёрками». Леманну даже в чём-то повезло. Он получил три новейших танка Танк Pz. IV Ausf. F2 с длинноствольной пушкой калибром семьдесят пять миллиметров. Этот танк уже был почти на равных с советскими «тридцатьчетвёрками». Пять танков в его роте были представлены «тройками» с пятидесятимиллиметровками. Три были старыми Т-4 с короткими орудиями-«окурками» и ещё имелся один танк второй модели.

— Господин капитан, впереди что-то непонятное, — услышал он в наушниках искажённый голос взводного, возглавлявшего движение танковой колонны дивизии. — Никто не может ехать вперёд.

— Мины? Засада?

После двухсекундной паузы лейтенант Беркель странным тоном ответил:

— Ничего нет. Наши солдаты просто сходят с ума стоит им сделать лишний шаг по дороге…

Луг и поле, где ещё с прошлого года остались следы от грядок с неубранным картофелем или быть может брюквой (по курсирующим среди немецких солдат слухах иваны её обожают как какие-то свиньи) было заполнено десятками бронемашин и ещё большим количеством грузовиков и мотоциклов. А впереди на широкой дороге с гравийным покрытием стояли несколько мотоциклов, два грузовика и один «кубель» рядом с ними, на откосах кюветов и на всё тех же лугу и поле лежали примерно два десятка тел в немецкой форме.

— Они сами, понимаешь, Франц, сами застрелились! — хрипло и дрожащим голосом рассказывал какой-то ефрейтор пехотинец совсем молодому шутце, у которого вместо усов на верхней губе торчал пушок. — А Макс с Августом упали замертво с мотоцикла, когда на полной скорости рванули прямо по дороге…

Леманн выбрался из танка и отправился на поиски офицеров, которые смогут разъяснить ему происходящее. Он ничего не понимал. Злился и одновременно внутреннее дрожал от непонятного ужаса. Несколько раз ему казалось, что слышит шёпот своей прабабки. Она по рассказам родителей и соседей, была сильной ведьмой, которая сумела избежать костра в середине девятнадцатого века, на который её было потянул бургомистр и священники. Слов в шёпоте родственницы Альберт не разбирал. Но чувствовал, что покойница о чём-то его предупреждает.

«Чёртова Россия, — мрачно подумал он, шагая среди сотен растерянных мужчин, вооружённых до зубов и при этом незнающих, как защитить себя всем этим стреляющим железом и бронёй от неведомой угрозы. — Не нужно было лезть сюда. Пускай бы эти иваны варились в своей кастрюле и рвали друг друга на мясо для сосисок».

Его взгляд поймал группу офицеров на обочине дороги примерно в ста метрах от невидимой полосы отчуждения, к которой все боялись подойти. Главным среди них был знакомый Альберту майор из штаба первой бригады дивизии, из пехоты.

— Герр майор, — гауптман слегка вскинул правую руку в приветствии.

— Хайль, — ответил тот с мрачным выражением на лице. — Это ваши танки только что прибыли, Альберт?

— Так точно, господин Тирлем. Что происходит? Я услышал странные рассказы о невидимой смерти впереди, — подтвердил Леманн и тут же поинтересовался.

— Это не слухи, Альберт. Красные задействовали неизвестное оружие, которое убивает кого-то мгновенно, а кого-то сначала сводит с ума. Пресловутые лучи смерти из фантастических книжек…

Майор несколькими короткими фразами сообщил то, что сам капитан уже слышал от окружающей толпы, но не верил этому. Удобная для наступления дорога и местность вокруг неё стала непроходимой на несколько километров по фронту. Точно узнать расстояние не получилось из-за отсутствия добровольцев. Все, кто был молод и соответственно горяч, лихой и бесстрашный до глупости уже лежал бездыханным впереди. не было ни выстрелов, не взрывов, ни следов газа, ни иных эффектов, которые указывали бы на использование оружия или каких-либо установок. Успели только отметить точную границу воздействия. И это тоже было странно. Можно было стоять в шаге от неё и быть в безопасности. А затем сдвинуться на тридцать-сорок сантиметров и испытать невероятный, какой-то животный страх. Ужас, который в считанные мгновения сводил с ума. Трое смогли вернуться на безопасную территорию. Разум к ним, впрочем, не вернулся. За пару секунд крепкие мужчины полностью поседели, превратившись в стариков с трясущимися руками и пустым взглядом. Разведка ушла влево и вправо, но пока — а прошло уже около часа — никто из солдат не вернулся. Впрочем, даже если где-то среди оврагов и речек с лесами вдоль дороги и найдётся безопасный проход, всё равно техника не сумеет им воспользоваться.

— Проклятье, — выругался гауптман, возвращаясь к своему подразделению. Внутри бились два чувства. Недоверие и страх. Какая-то часть сознания не могла поверить в то, что каким-то варварам удалось создать оружие, отсутствующее у великой Германии. Другая вызывала нервную дрожь и холод по коже от мысли, что он может погибнуть не в бою и даже не поняв, что умер. А если превратится в слюнявого безумца? Нет, лучше тогда смерть. Оказавшись рядом со своими танками, Леманн по радиосвязи вызвал к себе командиров машин. — Камрады, впереди иваны заминировали дорогу и все подступы к ней. Оружие… м-м… скажу так, непростое. Майор Тирлем из пехотной бригады обозвал его лучами смерти. Полагаю, вы и сами уже слышали, что говорят они все, — командир роты мотнул головой назад, подразумевая окружающую толпу, состоящую из разных подразделений, брошенных навстречу наступающим большевикам. — Но мы не можем стоять здесь и ждать… да чёрт его знает, чего можно ждать! Другой дороги нет. Мы просто сожжём всё топливо, прежде чем доберёмся до назначенного района. Я обещаю крест с дубовыми листьями тому, чей танк прорвётся вперед по дороге и сможет найти установку русских, которая излучает эти лучи смерти. Если на полной скорости…

Договорить он не успел. Его прервали. Это сделали это те, кого оккупанты меньше всего хотели увидеть в текущей обстановке.

— Schwarzer Tod!!! — пронёсся многоголосый крик, полный ужаса над дорогой и её окрестностями, заполненными техникой и людьми.

Работающие моторы сотен грузовиков, тягачей, танков и грузовиков заглушил рокот авиационных двигателей советских штурмовиков, подкравшихся к своей цели на бреющем. «Илы» шли буквально над самыми верхушками деревьев. Поднялись выше в самый последний момент, чтобы занять атакующее положение и обрушить на гитлеровцев свой смертоносный груз.

Неведомый барьер заставил скопиться огромные силы на сравнительно небольшом участке. Десятки танков с самоходками, не меньше двухсот грузовиков, броневиков и тягачей, свыше сотни противотанковых пушек и гаубиц. И больше четырех, а то и пяти тысяч солдат. Плюс лошади в упряжках.

По этой массе ударили семь звеньев «илов». Двадцать один штурмовик, каждый из которых нёс в кассетах по сто девяносто новейших бомб — ПТАБ-2,5–1,5. При правильной штурмовке одна такая падала на пять-десять квадратных метров. Основное воздействие было кумулятивным. Никакая вражеская броня не могла выдержать раскалённую злость, заключённую советскими инженерами и мастерами в небольшой корпус. А также она могла худо-бедно нести фугасное и осколочное воздействие. Так что от этих бомб досталось всем!

За считанные минуты дорогу и территорию вокруг неё затянуло огнём и чадным чёрным густым дымом. Обвешанные канистрами и бочонками с топливом танки с броневиками превращались в жаркие костры. Огонь от них перекидывался дальше. Появлялись озёра и реки пылающего топлива. Не единожды в их кольце оказывались люди. Судьба у них была проста и страшна: смерть от удушья, жара или от огня. Обезумевшие лошади рвали постромки и вносили дополнительный хаос.

Капитан Альберт Леманн умер не сразу. Он ещё успел добежать до своей машины, забраться под броню и приказать закрыть все люки. Но сразу две ПТАБ ударили по его «четвёрке». Одна из бомб вызвала пожар в моторном отсеке. А вот вторая убила наводчика с заряжающим и лишила ног гауптмана. Он несколько минут орал от страха и боли в пылающем танке прежде чем потерял сознание перед смертью.

* * *

Моя группа вошла в полыхающий Псков одной из первых на плечах отступающих немцев. Ставка ювелирно провела операцию, разорвав вражескую оборону в клочья на нескольких направлениях, и очень быстро превратив эти мелкие прорехи в одну дыру, в которую и рванули красноармейские дивизии. За их спинами остались мелкие «котлы» с гитлеровцами, которые продолжали сражаться, не подозревая о своей грустной судьбе. Те, кто успеет поднять руки — будет жить и даже лет через десять вернётся к себе домой, а остальные удобрят местные суровые северные земли.

Перед самым наступлением, разбившись на пары (я действовал в одиночку) группа совершила несколько диверсий, уничтожив два аэродрома и три крупных хранилища с топливом. Причём потери более сотни — сильно более — «юнкерсов», «мессершмидтов» и «фокеров» с «хеншелями» и «дорнье» оказало на немецкую возможность отразить наше наступление мощное воздействие. Сто пятьдесят самолётов — это не сто пятьдесят танков. Их потеря гораздо катастрофичнее. Кажется, я уже озвучивал эту мысль, но хочется сказать это ещё раз.

Сильная авиация позволила Германии успешно развивать наступления по всем фронтам в начале Второй мировой войны. И успешно сопротивляться, продляя свою агонию на всём её протяжении. Поэтому я с товарищами использовался постоянно в качестве эдакого ПВО. Кто там из жизненных классиков сказал, что лучшее ПВО — это наши танки на аэродроме противника? Хочется к его словам добавить, что вместо танков хватит и нашей безбашеной пятёрки. Сработаем даже лучше.

Ещё стоит добавить, что на месте каждой нашей диверсии оставлялась надпись: здесь был Карацупа. Ковалёв мне как-то поведал, что уже вскрыли восемь старых агентов Германии и две ячейки, которые провалились при попытке раскрыть тайну вездесущего и ужасно смертоносного Карацупы. Про себя я ещё тогда подумал, что это только про немецких шпионов мне рассказали. Уверен, что «карацупой» интересовались и англичане с американцами. Ведь невозможно закрывать глаза на отряд, обладающий столь невероятной эффективностью. А то вдруг его бойцы придут в гости, когда союзники перестанут быть союзниками?

Меня бы и дальше гоняли по немецким тылам. Там я был самым эффективным оружием. Может даже лучше будущей атомной бомбы. Но уже я сам попросил давать мне вот такие передышки, когда вокруг сплошное пекло, чтобы не нужно было подкрадываться, убегать и прятаться. К тому же, в ряде случаев мы впятером могли заменить атаку танковой роты или артудар гаубичной батареи. Иногда наступление на самом важном участке тормозилось о сопротивление небольшой группы вражеских солдат, занявших крайне удачный рубеж. Тогда и танки с гаубицами не помогали. В таких случаях вперёд шёл я с парнями, прикрытыми оберегами.

Бой в Пскове разбросал нашу пятёрку по соседним улицам. В итоге я в стремительном рывке вырвался на небольшую площадь с изорванной брусчаткой воронками и ниткой траншеи. Окружающие дома частью горели, частью уже сгорели. Лишь парочка выглядела относительно целыми. Но там засели гитлеровцы. При виде остовов построек во мне, в который раз за этот день, забурлила злость. Дома были старыми. Точнее старинными. В будущем они стали бы объектами культурной и исторической ценности, но теперь их ждёт только бульдозер, ломы и кирки рабочих.

Обойти площадь будет сложно. Ближайшие улицы перекрыты завалами от разрушенных домов, баррикадами, стальными «ежами» и траншеями. Причём «ежи» как бы вообще не наши, оставшиеся в городе с того года, когда здесь пытались остановить врага. Пскову досталось в сорок первом во время броска гитлеровцев на Ленинград. Ныне он просто добивается. От небольшого городка практически ничего не осталось. Процентов восемьдесят или даже все девяносто — это руины, старые и новые, дымящиеся.

На площади стояла немецкая «пятидесятимиллиметровка». Её поддерживали два стрелка с противотанковыми ружьями Panzerbüchse 39. В домах засели три или четыре пулемётчика. И не меньше взвода прочей махры с карабинами. На краю площади стояли два наших дымящихся танка. «Тридцатьчетвёрка» старого образца и условно новый Т-70. Рядом с ними неподвижно замерли три тела в чёрных комбинезонах. Добраться до немецкой пушки могла лишь пехота, но ей не давали поднять голову пулемёты в домах. Что же до условности, которую я упомянул в адрес танка, то, несмотря на все модернизации в военной промышленности, насытить армию Т-34, новыми самоходками и улучшенными КВ-1 не выходило. И руководство страны запустили в производство Т-70, который точно также, как в моём мире, стал палочкой-выручалочкой много где на фронте. К счастью, бездумно слать эти легчайшие танки на вражеское ПТО командование не стало. Эти танки были поддержкой, а не прямой силой. Но кое-где всё равно они выходили на самое остриё атаки, увы.

Здесь был один из тех примеров, когда быстро уничтожить узел обороны мог только я, так как в лобовой атаке тут поляжет немало наших бойцов. Вон они залегли кто где, прячась в каждой воронке, за куском кирпичной кладки, отвалившейся от разрушенного снарядом или бомбой дома, за грудой строительного мусора, в который превратились многие дома по улице. Они вели редкую стрельбу, больше беспокоя гансов, чем нанося им урон.

Я невидимкой влетел на площадь. Сходу оценил ситуацию и начал действовать. Первыми погибли солдаты расчёта ПАК-38. Смерть к ним пришла в виде заговорённой трофейной гранаты. Короткими очередями прикончил расчёты пэтээрщиков. Вместе с ними уничтожил семь или восемь солдат, расположившихся поблизости. И рванул к первому сохранившемуся дому, где устроили себе позицию два пулемёта и не меньше двух отделений пехоты.

Здание было старинным и мощным, сложенным из тёмно-красного «царского» кирпича с клеймами кирпичного завода. Стены у него были чуть ли не в метр толщиной. Рядом с одной из них в брусчатке зияла неглубокая воронка. Возможно, там упала бомба или успел пальнуть наводчик из «тридцатьчетвёрки». Но выворотив больше метра дорожного основания, снаряд оставил на стене только неглубокую выбоину и десятки мелких щербин от осколков и каменного щебня. И ни одной трещины.

Во время броска к дому чуть не угодил под пулемётную очередь. Напуганные внезапной кончиной камрадов прочие солдаты открыли частую стрельбу «на испуг». Сквозь дым в сторону красноармейцев в укрытиях.

— Фунтики сраные, напугали, — пробормотал я, машинально отшатываясь в сторону от просвистевших в метре от меня пуль.

Головы пулемётчиков отлично виднелись в оконном проеме рядом с МГ на станке. Их я прикончил несколькими одиночными выстрелами из автомата. И следом швырнул очередную «толкушку». В боях в Пскове я то и дело собирал трофейные гранаты, тут же заговаривал и пускал в дело. Ещё одну гранату швырнул в окно, заложенное мешками с землёй. Оттуда торчали три винтовочных ствола.

После взрыва до моих ушей донеслись стоны боли и проклятья на… испанском.

«Да это же голубая дивизия!», — пронеслась в голове мысль. Точно, я же видел на редких трупах рубашки специфического цвета, из-за которых испанские добровольцы получили своё название, которое в моём времени приобрело бы двусмысленное значение. Немцы боролись с вольностями испанских союзников, требуя дисциплины. Но те стойко игнорировали чужие требования. Многие не только носили свои рубашки, но кое-кто даже и красные береты. Именно так они приходили на вербовочные пункты: в таких рубашках и беретах.

После гражданской войны в Испании, где победил генерал Франко, в стране образовалось крайне сильное антикоммунистическое настроение. И когда правительство кинуло клич о наборе добровольцев в помощь Германии для борьбы с СССР, то количество пришедших на вербовочные пункты превысило ожидаемое в десятки раз. Настолько сильным оказалось желание сражаться против ненавистных в Испании большевиков. В моей истории именно Голубая дивизия удерживала один из участков фронта вокруг осаждённого Ленинграда и обстреливала город, полный мирных жителей. Им было плевать, что от снарядов гибли не такие же солдаты, как они, а старики, женщины с детьми, больные и раненые. При этом Испания держала в этой войне нейтралитет, понимая, что по ней немедленно ударят те же англичане, как по союзнику безумного фюрера.

Ещё по СВО во мне родилась лютая ненависть к наёмникам. Они были для меня на одной ступени с ярыми нациками — фанатиками-бандеровцами. И если выпадал такой шанс, то я отправлял всех на встречу к их кумиру, не смотрел на то, что некоторые из них бросали оружие, как и на то, что за пленение иностранцев или за группу хохлов очень часто награждали медалями. Помню, сталкивался с одним кадром в окопах, который часто проговаривал при захвате пленных фразу «медалька моя».

Сейчас эта злость вырвалась из меня бушующим потоком. Возможно, сказалась длительность сражения за город, отсутствие отдыха и вид наших убитых. Я превратился в саму смерть для испанцев на этой площади. Не жалел никого. Ни тех, кто держал в руках оружие, ни тех, кто не мог им управляться из-за ранения. Жестоко? Плевать.

— Эй, славяне! — крикнул я, на всякий случай укрывшись за обломком стены от дома на краю площади, когда с врагами было покончено. — Свои! Не стрельните часом!

Немного выждав, я выбрался из укрытия и пошагал в полный рост к красноармейцам за высоким завалом, в который превратился двухэтажный дом с первым этажом из речного камня и деревянным вторым.

Оттуда поднялись двое. Немолодой мужчина с седыми усами аля-боярский со старшинскими петлицами. И высокий молодцеватый боец. Оба держали в руках ППШ с дисковыми магазинами.

— Кто таков будешь? — поинтересовался у меня старшина.

Вместо ответа я поднял руку и слегка сдвинул ворот маскировочного комбинезона.

— Извините, товарищ капитан…

— Просто капитан, — перебил я его. — Моя группа зачистила площадь. Живых там нет. Занимайте позиции. Мы двинули дальше.

Полностью освободить небольшой Псков лихим ударом не удалось. Он оказался в нашем ближнем тылу. А вместе с ним и все немецкие части.

Но даже не это было главным. Важно то, что в ходе наступления Красная Армия вышла на границу с Эстонией на юге от Пскова и на севере от Гингисеппа. В псковском «котле» и в «котле» на стыке Псковского и Тёплого озера оказались не менее шестидесяти тысяч фрицев и их союзников. Это был первый громкий удар колокола Победы! Лично мне кажется, что данный факт будет даже куда внушительнее и важнее прошлогодней Ленинградской битвы. Либо сопоставим с ней.