Сижу на верхней ступени античного театра. Жду, какими красками окрасится восход солнца за хребтом Таврических гор. Солнце раскрасит эти горы во все оттенки фиолетового, синего, зеленого, коричневого – от темных до светлых. Солнце взойдет, разливая свои краски в горах. Туман, стелющийся из долин между хребтами, устремится к вершинам. Там он будет таять до конца дня. А может, горы Тавра на целый день останутся в дымке. За жаркой долиной, за хлопковыми полями, за античными городами.

В бухтах еще висит тишина. Деревня медленно готовится к пробуждению. На этой земле солнце всегда так встает. А на закате тонет в море, в сине-зеленом море, словно круглый огненный шар с алыми всполохами. Жаркими средиземноморскими вечерами. Вечерами прошлого и будущего. В эпохи, когда жили и будут жить другие люди, другие цивилизации. Солнце согревало и будет согревать небо. Песок на берегу. Плодородную долину. Ночами небо усыпано звездами. В древние времена, быть может, люди занимались любовью и на пляже. Чувствовали волны под ногами. Я или кто-то другой жил Средиземным морем. И будет жить. А теперь я жду тысячелетнее солнце. Ближе к рассвету. Сидя на каменной ступени театра, смотрю на природу. Через несколько часов я уеду из деревни. Вернусь в большой город. Хотела бы подолгу, вволю любоваться восходами и закатами солнца, бегом облаков по ветру, редкой радугой после дождя, морями, окрашенными в фиолетовый цвет радугой. Но я – жительница большого города, приученная к условностям.

Оторвавшись от природы, вернусь к бетонным площадям, асфальтовым дорогам, каменным домам, многоэтажкам.

В минуты, когда июньский день подходит к концу, смотрю на холмы Босфора, слившиеся с небом в дымке. Играет радио. Какой-то итальянский певец в очередной раз поет чувствительную песню о любви. Может, не «La luna es o es», а другую. Мой ребенок привязал бельевую резинку между двумя стульями, играет в резиночку. Заканчивается воскресный день. Слышу редкий кашель мужа. Белая маленькая лодка медленно плывет по водам Босфора, в темноте на них не видно мусора. Чуть дальше мыс Акынты напоминает реку, которая течет сама по себе в водах пролива. Напротив, на балконе дома за соснами, сидят люди. Чуть левее виден электрический столб, кусочек маленькой многоэтажки и зеленые деревья, всё это темнеет по мере наступления вечера.

Маленький босфорский пароходик с длинной трубой и тусклым красноватым прожектором подходит к причалу Арнавуткёя[31] перед пивной, зеленые фонари которой отражаются в воде.

Я вернулась с юга и застала город раскаленным.

Просыпаюсь, выхожу на балкон – глаза слепит, сразу ухожу в дом. Вечерами мы гуляем по прибрежной дороге. Любуюсь ялы, выстроившимися у моря. Вспоминаю о мужчине, с которым занималась любовью в одном из этих ялы. После секса он бежал в цветочный магазин на нижнем этаже и бросал букет полевых цветов мне в постель. «Сегодняшний день, этот час так же прекрасны, как эти цветы», – говорю я себе. Иду дальше. Кто-то катается на катерах, кто-то – на парусниках. Эти люди хранят совсем другие чувства. Вечером в красивых нарядах они будут танцевать у моря. В Стамбуле есть те, кто живет как в княжестве Монако. Но их мир меня не интересует. Напротив, я рада, что я не такая, как они. Летом один день длится как несколько. Когда я иду вверх по улице, погода становится жарче. Солнце палит сильнее. Парень с Ближнего Востока, живший на первом этаже, покончил с собой, пока я была на юге. Бросился в море… исчез. Зимой видела его каждый день. Он прятался в темной спальне, не глядя даже на изменчивые цвета холмов Ваникея[32] из окон гостиной, что манили ненасытно.

Днем стучит в мою дверь. В руках хлеб, пачка макарон:

– Ключа от наружной двери нет, прости, что каждый день беспокою.

Через некоторое время, спускаясь по улице к базару, вижу его на кухне: варит макароны, добавляет масло «Сана».

Иногда я спускаюсь к нему за книгой или журналом – он встречает босиком, худой, небритый, бледный. Говорил он совсем мало.

Рассказываю друзьям, что он болел, медленно таял от боли. Никто не знал, что он бродит ночами по улицам в поисках места для самоубийства. В жаркий летний день заглядываю в кухонное окно его опечатанной квартиры. Там видна немытая посуда. На подоконнике сидит большая серая мышь.

В деревне не думаю ни о возвращении, ни о времени. Просыпаюсь от шума волн, сразу иду на пляж. Встречаю бодрое, влажное утро. Цветы и зелень, что буйно растут на Средиземноморье, усыпаны каплями росы. Песок еще хранит ночную влагу. Иду вдоль берега. Вода чистая. Белая пена бьется о песок. Получаются пузыри. Затем – ямки во влажном песке… До новой волны. В мыслях у меня ясность. Хочу объять необъятную жизнь. Иногда дождь льет ручьем. Непривычная мне интенсивность средиземноморских дождей. Сижу в закусочной, читаю книгу. Некоторые книги переносят в миры куда эффектнее и масштабнее реальности. К вечеру дождь стихает. Иду в деревню. Пью вино в рыбных ресторанчиках. В деревне еще никого нет. Никто не приехал на каникулы. В кофейне жители смотрят телевизор, пьют чай с шалфеем.

После мне снова хочется полюбить. У него глаза синее моря. Превращаю любовь в страсть. В этой любви скрыты все мои любови, вся моя способность любить. Сейчас я как бы проживаю свои будущие любови. И прошлые.

Теперь сижу на верхней ступени античного театра и, пока бухты спокойны, жду, какие краски солнце подарит горам. Провожая маленькую машину, увозящую его по пустой дороге среди полей и храмов, испытываю странное чувство: словно провожаю будущую любовь, словно провожаю саму жизнь.

Жизнь полна абсолютных страстей. С любовью к жизни растет и привычка к смерти. Приобретает красоту. Насколько легко я провожаю любовь, так легко, так красиво нужно провожать и жизнь. Я должна отпускать любовь с наслаждением. Как мягкость бриза, как силу средиземноморского дождя.

Через несколько часов я поеду в город. Перевалю через Тавры. Целый день я буду ехать по прямой асфальтовой дороге многие километры. От города к городу мимо вспаханных полей, мимо полей с цветущими маками. Мой дом окажется неизменившимся и пыльным. Раньше летними вечерами мы встречались с друзьями в «Кафе Бульвар». Это лето будет таким же, как раньше? Те вечера – это вечера долгих летних дней, проведенных в одиночестве, когда ждешь чего-то, зная заранее, что ничего необыкновенного не случится.

В кафе друзья ждут друг друга. Люблю их. Все чувствуют страдания страны, все борются за перемены в системе. Странное чувство единства объединяет всех нас против новоиспеченных бесчеловечных спекулянтов. Вместе мы сильнее. В эти летние вечера в кафе за столиками на тротуаре в нашей растущей компании у всех странное чувство. Словно все ждут, что вот-вот придет прекрасная жизнь и найдет всех нас. 12 марта прошло. Но боль того времени придавила нас камнем, слилась с нашим бытием. Влияние террора и мучений еще долгие годы будет проникать в нас, распространяться, толкать к еще более суровым дням. Летними вечерами, когда дует теплый ветерок, когда готовишься к маленьким радостям лета, невозможно не ощущать глубоко внутри этой боли. Тревога никуда не делась. Она растет. Не ослабевает. Затем несколько друзей умирают, один за другим. Люди, которым лишь около сорока. С ними мы хороним тоску и ожидание прекрасной жизни. Прекрасной жизни не существует. Прекрасная жизнь не в другом мире. Прекрасная жизнь не в другом виде. Прекрасная жизнь – именно здесь. На площади Таксим. В непроходимой толпе, где продают соленья, плов, бублики-симиты, цветы, открытки и чистят обувь. Нигде больше нет прекрасной жизни, кроме как в пробках, в которых стоят машины, в выхлопных газах и в запахе мочи, витающем над площадью, в этой мрачной толпе, ширящейся на наших глазах и в наших чувствах. Границы прекрасной жизни проходят там, где жили и были похоронены наши друзья.

Дом Гани по-прежнему опечатан. На подоконнике та же мышь.

«Одной только красоты этого квартала должно было хватить, чтобы жить, вкушать жизнь, чтобы удержать от смерти», – думаю я.

Сразу после спуска Куручешме начинаются дома, которые кончаются у ресторана «Байрам». Здесь уже Арнавуткёй. Вдоль берега тянутся старые железные перила. До новых ялы. Рядом с первым ялы по утрам стоят рыбаки. Они продают свежую рыбу. На берегу толкаются разноцветные лодки. Когда ветер дует с юга или запада, лодки качаются на воде. Когда выходишь к причалу, видно фасады ялы. Некоторые перестроены, потеряли былую красоту, выбелены, а другие стоят обветшалые, но их деревянная резьба хранит тайную красоту. Окна украшают горшки со свежераспустившейся геранью. Стоит поднять голову – видны холмы, на холмах – зеленые деревья и старинные деревянные дома, которые то прячутся, то виднеются среди зелени. Красота природы слегка сглаживает уродство новых бетонных многоэтажек. Плющ покрывает улицы и на некоторых спусках дотягивается до земли. Напротив причала вход на рынок. Базар расположен на улочках, параллельных причалу. Здесь зеленщики, занявшие первые этажи старых стамбульских домов, выплескивают многоцветье на тротуары. На рынке каждый день кипит жизнь: греческие антиквары, портные, сапожники, рыбаки, продавцы мидий.

Вечерами на улицах жарят мидии и каштаны, прибрежные пивные заполняются посетителями.

Когда приходит весна, склоны окрашиваются в зеленый, белый, фиолетовый, желтый. Цветут маргаритки. Солнце то жарит, то нет. Ветер почти не стихает. За холмами, между деревьев, грунтовая дорога тянется до окраин Ортакёя. Между кварталами многоэтажек, спускающихся к морю, расположены трущобы геджеконду. Стоит пройти кладбище, как начинаются старые греческие дома с садами, обнесенными кое-как сложенными каменными стенами, они напоминают итальянские деревни. На холмах гуляем со студентами, ведем политические споры.

В стране, где даже открытие кафе называют ревизионизмом, общественную мысль защищают истовые, далекие от реальности социалисты. Им предшествуют бюрократы или технократы, отцы мелкобуржуазных семейств. Их революционность застынет в юности, в университете. Разумеется, вырастет поколение, которое свяжет западную культуру, неоспоримую культуру всех эпох, с социалистической.

Дорога спускается в Куручешме – один из беднейших кварталов европейского берега Босфора. Большая красная церковь в Куручешме и каменная площадь перед ней похожи на церковные площади маленьких европейских городов. В придомовых садах растет черная капуста.

Перед восходом солнца за холмами Ваникея поверхность моря становится свинцовой. Затем горизонт окрашивается в красный, фиолетовый; деревья поначалу просто темные тени. Затем проявляется зеленый. Когда солнце встает в теплом алом зареве, рыбаки уже вернулись с лова.

С первыми осенними днями лодки выходят на лов луфаря. Фонари лодок ночью на воде выглядят как процессия. В полнолуние тени рыбаков в лодках отражают даже шляпы. Освещение меняется каждый час дня, создавая новые сцены. Зимой в снежные дни вода уже не синяя и не темно-синяя, а светло-зеленая. Чайки стаями летят к противоположному берегу, облака белизной ложатся на долины. Как в сказке.

Через миг он придет. Льет страшный дождь. На террасе всё мокрое. С улицы слышен шум машин в пробках. А вот мы уже сидим перед большими стеклами, разделяющими террасу и бар.

– Летом эта терраса прекрасна, – говорю я.

– Теперь иногда мы живем здесь. За клумбами – яхты. За ними – Босфор. Мы сидим до вечера, до прохлады как раз напротив района Кандилли.

Пока идем в пивную неподалеку, мокнем под дождем. Пивная сильно изменилась. Раньше через щели в деревянном полу виднелось море. Теперь бетон, люстры, шторы из полиэстера, столы из формальдегида – всё символизирует выродившуюся культуру.

– Везде этот ужасный интерьер: на автовокзалах, в деревнях, поселках, даже на берегу Босфора!

– Посмотри на пластиковые пепельницы с названиями зубных паст! – смеется он.

Впервые сидим лицом к лицу. Говорим только о политике. Ни слова друг о друге. Внутри странная радость. Как я люблю дождь, Босфор, таверну, политику, этот большой город, где жить так трудно.

Когда оказываюсь с ним в постели, ощущаю, словно за долгие годы у меня не было ни одного мужчины, не было больших страданий. Только живая любовь, только желание. Годы, события не измотали меня, напротив обострили чувства. Научили святости красоты, любви к человеку, ласки его кожи, слияния с человеком; научили ценить вкус этой святости. Не все физические встречи любви одинаково прекрасны. Есть такие, что заставляют тело дрожать, такие, что доводят до оргазма.

Мы всегда далеки друг от друга. Спим так, будто мы каждую ночь вместе. Хотим быть вместе всегда.

«Так я думала о мужчине. И теперь легла с ним. Люблю его. Научилась любить».

Через несколько часов начнется день. Каждый из нас проживет этот день по-своему.

Оргазм с ним так ненасытен, словно в этой стране солнце действительно рождается на востоке и действительно тонет на западе.

На рассвете снова занимаемся любовью. Человек, который меня ждет и тепло которого успокаивает мое тело, ощущается во всей моей влаге. Прекраснейший миг моей жизни. Миг, когда я глубоко ощущаю бытие, заполненное морями, пляжами, ветром, землей и небом. Миг, освященный слиянием двоих. Бесконечность. Миг, примиряющий все времена. Суть бесконечности в слиянии двоих должна быть сутью человеческой жизни. Сутью солнца. Сутью силы, что чувствует и дарит любовь. Тепла, что нас обнимает. Остывающих ночей. Звезд, что укрывают небо ночами. Сутью синего неба над Средиземным морем должно быть это слияние. Эта влага. Идущая в бесконечность, дающая жизнь, затем уводящая эту жизнь вдаль, за волны с белой пеной у берегов или зеленой гладью у горизонта Средиземного моря.

Дарующая тепло, что нас обнимает. Дарующая прохладу ночей. Дарующая звезды, что укрывают ночи. Дарующая полную луну. И людей, что не спят при полной луне. Людей, ждущих смерти бледными туманными утрами после бессонных ночей при луне.

(Разве смерть не есть рутинная повседневность?)

Дарующая тепло, что нас обнимает. Дарующая прохладу ночей. Дарующая звезды, что укрывают ночи. Дрожь, которую ощущают двое в объятиях, должна стать сутью вселенной. Это слияние, что идет в бесконечность, творит, дарует жизнь, передает жизнь будущим эпохам…