Сопротивляться электрошоку здесь бессмысленно. Всё равно его не избежать. Спасения нет. Двери заперты. Окна зарешечены. Снаружи уходит лето. Много недель не гуляла на воздухе.

Сначала приходит медсестра. Она красиво накрашена. В белом халате она выглядит здоровой и бодрой. Проходим в соседнюю палату. Там молодой ассистент в белом халате стоит у электрошокера. Ложусь на кушетку. Дают в рот твердый, прямоугольный, кирпичного цвета предмет. Кусаю его – или закрываю глаза? На миг я в смерти, в неизвестности, в небытии. Как на гильотине (можно так говорить?..). Шок кончился. Но какое неописуемое, стремительное небытие! Ужас! Абсолютный. Кошмарный миг. На следующий день электрошок не делают. Целый день не жить этим великим страхом, отложить его до завтра – великое облегчение. Настоящее счастье. Через день снова твердый предмет во рту, хожу на смерть и возвращаюсь.

Затем курят нескончаемые сигареты. Санитар моет коридор половой щеткой. Потом придут ночные сторожа. Эти люди из бедных кварталов проводят ночи в палате. Не могу найти пепельницу. Тушу сигарету об пол. Санитар накидывается на меня, бьет по лицу кулаком. Если он в шутку, то что это за шутка? Продолжает бить. Невероятно. Рот, нос в крови. Чем больше я сопротивляюсь, тем больше он бьет.

«Мужик серьезный, – думаю я, – кто дал ему право в университетской клинике бить пациента до крови?»

Остановить его некому! В миг своего первобытного гнева он обладает полнотой власти. Спасибо, что не убил. Не унимается. Приносит смирительную рубашку. Сначала связывает меня. Затем вытягивает руки длиннее естественной длины, привязывает к изголовью железной кровати. Вытягивает ноги, привязывает к изножью. В такой пытке не выдержать ни мгновения. Издаю стон. Дверь заперта. Из-за решеток на окнах звезд не видно. Из-за решеток на окнах в ночной тьме не представить жизни. Долго стенаю, умоляю. Даже извиняюсь перед первобытным человеком. Умоляю и зову друзей.

– Перевяжи меня в терпимое положение, – прошу я его.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я зажгла очередную сигарету.

В день выписки открывается дверь, стекло которой я разбила. Спускаюсь на лифте. Правда выпустят? Стою перед клиникой. Поднимаю голову посмотреть на третий этаж. Бледные лица друзей выглядывают из-за решеток в окне умывальни.

Знаю, что больше не вернусь за эти двери. Такого ада больше никогда не переживу. Я должна сопротивляться. Исцелил меня не электрошок. Не лекарства. Исцелила великая, глубокая боязнь снова оказаться запертой в этих стенах.

Машина выезжает на стамбульский бульвар. Сентябрь. Снова буду учиться ходить под солнцем. Вечером идем в «Кухню» в парке Таксим. Как же я соскучилась по улицам.

Ужинаем у друга с товарищами, которые вышли из тюрем режима военного положения. Они поют революционные песни.

– Пожалуйста, не пойте про революцию, – прошу я.

Радости выхода из тюрьмы не выдержать, будучи усталой от выхода из клиники.

Концерт кончается. Выхожу, сразу закуриваю сигарету. Меня ждет большой город, его кафе, открытые до утра, бары, таверны с греческой музыкой. Какой восторг – быть в потоке, в течении жизни! Особенно в городе, который отвечает на твой восторг бульварами, кафе, людьми. Часто жизнь проходит в воспоминаниях о пережитых радостях. Но в некоторые минуты жизни этот восторг захватывает нас целиком – хоть ночью, хоть днем. Песней. Картиной. Длинным бульваром. Любимым человеком, которого гладишь по коже. Деревом, шелестом листьев.

С молодым человеком, сидевшим рядом со мной на концерте, мы идем в кафе на краю маленькой площади. Заказываем коньяк и кофе.

С тех пор как он умер, прошло две осени. Будто бы вижу его перед собой. Старается впитать в себя вкус коньяка. Глаза усталые. Глаза человечные. Глаза задумчивые. Его чувства далеко. Он словно хочет полюбить и погрузиться в тишину смерти. Тишина смерти застала его слишком молодым. Мужем и женой мы стать не смогли. Настоящими друзьями тоже. Наша связь выглядит так, будто я прочитала о ней в какой-то книге или увидела ее в каком-то фильме. Будто услышала о ней на каком-то концерте. Это даже не та книга, которую любишь и часто вспоминаешь. Наша связь, начавшаяся в кафе «Селект» в Париже, закончилась оранжевыми цветами в частной психиатрической клинике в Шишли. Маленький отрезок долгой жизни. Я была одной из многих в его мире. Вместе с ним во мне ничего не умерло. Человек умирает в одиночку.

Внезапно вдыхаю запах осени на маленькой площади, вымощенной камнем, окруженной домами.

Ветер Босфора треплет мне волосы. Запах желтых и оранжевых осенних листьев с земли – самый прекрасный запах, который я когда-либо ощущала. В запахе листьев немного и его. Совершенно живого.

Шагаю по узкой улочке, что ведет к базару за здешними ялы.