«Как ты думаешь, где сейчас твой отец?»

Вопрос этнографа звучит почти жестоко, он осознает все последствия. Не только и даже не столько потому, что отец молодого человека умер. Дело скорее в том, что Паранто, к которому обращен вопрос, не знает, что ответить; хуже того — он, вероятно, понимает, что ему следовало бы знать. Действие происходит в 1992 году, Пирс Витебски возвращается в деревню народа сора в Восточной Индии, где он жил во второй половине 1970-х — начале 1980-х годов, во времена своих первых полевых исследований [150]. Там у него завязались почти семейные узы дружбы; отец Паранто был одним из таких друзей, почти братьев. Сам Паранто, названый племянник, тогда еще ребенок, прожил несколько месяцев в хижине, которую выделили этнографу: мальчика отдали ему на попечение, поскольку дом без ребенка казался жителям деревни «нечистым».

«Как ты думаешь, где сейчас твой отец?»

Теперь Паранто повзрослел, сам обзавелся детьми, стал одним из верных прихожан баптистской церкви, ныне прочно укоренившейся даже в отдаленных районах земли сора. Христианство, принесенное канадскими миссионерами в начале XX века, но проникшее вглубь территории лишь с началом 1980-х благодаря прокладке дорог, сегодня борется за влияние с индуистским неонационализмом, который активно пытается противостоять его распространению. В итоге сора оказываются между двух огней проповедничества: оба учения обещают спасение за пределами деревни, оба отвлекают от повседневного местного управления их скромными космическими делами и оба отбивают желание продолжать привычное общение с мертвыми.

«Должно быть, он там, наверху, на небе с Джису [Иисусом]…»

Тут можно было бы поставить точку. У этнографа, конечно, хватило бы такта не теснить Паранто дальше в его обороне. Пирс Витебски с легкой ностальгией — возможно, неуместной, но кто на его месте не испытал бы того же? — просто зафиксировал бы в своем блокноте исчезновение мира, пока не понимая, наверное, как подступиться к описанию того, что идет ему на смену.

«… А может быть, внизу, в подземном мире, с предками. Кто знает? Мы больше не общаемся с ними».

Обняв этнографа, своего названого дядю, вернувшегося спустя долгие годы, он плачет и сквозь слезы напевает обрывок причитания, с которым родственники умершего обычно обращаются к нему во время погребального обряда:

Ты уходишь в далекий край — ты уходишь в чужой край.

Ты уходишь туда, где я больше не смогу накормить тебя рисом, — ты уходишь туда, где я больше не смогу налить тебе воды [151].

Это причитание не звучало при погребении, потому что Паранто похоронил отца по христианскому обычаю. Сожжения тела не было, не было и памятного камня — и тем более посмертного разговора с покойным через шаманку в состоянии транса, устами которой он мог бы говорить.

Отрекаюсь от вина — отрекаюсь от спиртного.

Отрекаюсь от табака — отрекаюсь от спиртного.

Отрекаюсь от гнева — отрекаюсь от зависти.

Отрекаюсь от гордыни — отрекаюсь от зависти.

Гомон и шутки — оставь их!

Надгробные камни — оставь их!

Отныне, с этого дня — я следую христианскому пути.

Отныне, с этого дня — я исповедую христианскую веру.

Отныне, с этого дня — я обретаю христианскую праведность [152].

Отец Паранто получил могилу с именем, высеченным на каменной стеле, и вот как только монолог пастора на кладбище закончился — тишина. «Христиане умирают без слов». Но разве можно заставить молчать мертвых, когда их слов так ждали? Неужели умершие сегодня, еще вчера внимавшие своим покойникам, примут обет молчания ради того, чтобы чинно воссесть — может быть — подле Христа «там, наверху»? И главное, могут ли обращенные потомки рассчитывать на поддержку со стороны своей новой религии, когда усопший близкий все же решит навестить их, не заботясь о том, найдется ли рядом шаманка, чтобы донести их голос?

В 2005 году Пирс Витебски подходит к дому своего старого друга, которого уже нет в живых. Навстречу ему выходит дочь покойного — молодая обращенная баптистка, хоть и одета в сари. Это первый приезд этнографа после смерти друга, и девушке предстоит рассказать о случившемся. Когда она берет руки гостя в свои и прижимает ко лбу, как того требует обычай, из ее горла помимо воли вырываются бессвязные звуки; это длится несколько минут, пока она наконец не отстраняется, пытаясь скрыть явное смущение. Полное впечатление, что новая вера еще не позволила приспособиться к новому режиму отношений с умершими, перестроить языковые и жестовые шаблоны, еще не предоставила новых слов и движений в обстоятельствах, где нет места импровизации [153]. Застряв на переправе между старой и новой космологией, сора словно оцепенели от невозможности осознать и выразить словами бессмысленную утрату любимого существа.

В языке сора глагол «помнить» (ayîm) не используется в контексте отношений к умершим. Их прах быстро развеивали, а камень, установленный в память о них, скоро становился неотличим от других, таких же безликих — ни имени, ни даты (в отличие от надгробий, где увековечена личность погребенного, — ему надлежит принимать дань памяти потомков). Мертвые практически не оставляли следов материального присутствия среди живых. Сора говорят, что они olong со своими умершими: это значит «приветствовать, заводить разговор, общаться с» (когда Паранто замечает, что они «больше не общаются» со своими мертвыми, он использует именно этот глагол).

Вплоть до 1980-х это делалось с помощью шаманов: именно женщины-шаманки практически буквально воплощали присутствие покойников в жизни деревни. Впрочем, у тех не было цели задерживаться надолго. В идеале после череды бесед на протяжении нескольких месяцев или лет после кончины считалось, что покойный или покойная примкнули к клану предков; тон разговоров с ними становился более умиротворенным, сами разговоры — более редкими. В конце концов, когда покойные переставали являться медиумам во время транса, когда они становились, по выражению Витебски, «воспоминаниями без помнящих» (memories without rememberers), считалось, что они должны превратиться в бабочек — «предков, умерших так давно, что они вышли за пределы всяких связей» [154].

Однако не следует думать, что диалоги с мертвыми у сора всегда были мирными и доброжелательными. Нередко умершие возвращаются, чтобы устами шаманки в состоянии транса высказать живым упрек. Это происходит не сразу: вначале нужно установить диалог, создать поле переговоров. Сразу после кончины мертвые немы, лишены речи и выражаются лишь невнятными звуками. Это самый опасный момент посмертного существования личности — ее невозможно урезонить или задобрить обещаниями исполнить то, чего она хочет. Таким образом, начальные этапы погребального цикла направлены на то, чтобы наделить умершего субъектностью, которая позволит ему вступить в диалог с потомками и высказать свои недовольства и обиды [155].

Чем моложе был человек в момент смерти, тем большей компенсации требует — иногда это денежные суммы или предметы, которые живые не в состоянии им предоставить. Начинаются переговоры. Торг идет жесткий: мертвые плачут, близких гложет чувство вины, и приходится говорить за них — горечь столь велика, что они не могут и слова вымолвить. Наконец находят общий язык; приходят к согласию; повседневность возвращается в привычную колею. И вдруг внезапный недуг возвещает о гневе покойного — то ли недавнего, то ли давно ушедшего. Самоубийство предстает как новая итерация предыдущего. Прежние договоренности теряют силу, нужно начинать все сначала.

Компетенция шаманок носит двойной семейный характер. Если они умеют представлять обе стороны в частных делах скорбящих родственников, если знают, как найти баланс во взаимных расчетах — одним словом, если они разбираются в подспудной щекотливой бухгалтерии упреков и непогашенных долгов, значит, им самим приходится поддерживать семью по ту и по эту сторону. Их земные супруги, отцы их детей, их плоти и крови, вынуждены приспосабливаться к общепризнанному существованию супругов подземных — духов «илда» высшей касты, никогда не живших на земле и правящих в потустороннем мире; они не проявляют себя в диалогах с умершими. В том мире у шаманок тоже есть дети, в тот дом они наведываются в своих трансах и оттуда передают живым голоса умерших [156].

В то августовское утро 1979 года несколько групп родственников собрались под манговым деревом вокруг старой шаманки Ронданг (прозвище, означающее «мешок с костями»). Задача ясна: нужно избавить младенца от болей в спине, но главное — от диареи, которая может привести к смертельному исходу. Духу, насылающему люмбаго, приносят дары, однако, помимо этого, необходимо договориться с мертвыми, чтобы прервать волну смертей, обрушившуюся на семьи. Череда самоубийств повергла деревню в траур: этому необходимо положить конец. Необходимо во что бы то ни стало убедить мертвых не тащить живых за собой в могилу — такой соблазн испытывают все умершие независимо от причины смерти, но особенно он велик у тех, кто добровольно свел счеты с жизнью. Последним был Палда, сын Синди, старшей из собравшихся: как старейшина, она ведет основную часть переговоров с мертвыми — один за другим они высказываются устами шаманки. Палда повесился после того, как вступил в связь с дочерью сестры своей матери, своей двоюродной сестрой по материнской линии, — такая кровосмесительная связь считается у сора одной из самых позорных. Когда у Палды возникли опасения, что кузина может предать их отношения огласке, он предпочел смерть.

Рисунок 1. Связи между персонажами диалога Синди с умершими

(деревня Согад, 1979)

Однако, помимо всего, его самоубийство — это последствие самоубийства Румбаны, единственного сына шаманки по прозвищу «мешок с костями». Вернувшись после года работы по найму в далеком штате Ассам, он растратил все сбережения, которые доверили ему сотоварищи-сора для передачи в деревню родным. Но и его преждевременная смерть была вызвана не только лишь стыдом; она стала следствием страшного осквернения, которому он подвергся в Ассаме, оказавшись свидетелем убийства. Неупокоенный дух Румбаны винили не только в смерти Палды; на него возложили ответственность и за самоубийство маленького мальчика, который повесился якобы от страха, что родители могут отослать его в интернат при далекой школе. На него же списали и попытку самоубийства, к счастью, неудачную, его названого брата Сарджии. В свою очередь и Палда сделал свое дело: его винят в подстрекательстве к самоубийству собственного сводного брата Сарсуно, который вместе с тем приходится старшим братом тому самому больному младенцу, чья жизнь висит на волоске. Все это должно закончиться; созывают мертвых. Вначале следует традиционное обращение к почтенным предкам: заручаются их обещанием исцелить младенца. Затем на сцену выходит Палда; лицом к лицу со своей матерью, он обращается к ней [157].

«Палда [158]: Мама! Почему ты не принесла мне пан-масалу [159]?

Синди: Фу, что за отвратительная привычка!

Палда: У вас пупок торчит!

Синди: Что ж, так и есть, это после того, как я тебя родила! Наверное, поэтому ты у меня такой смышленый?

Палда: Берегитесь, мама, берегитесь! Духи земли (Earth-Sonums) только и ждут, чтобы забрать вас—Гнездо летучей мыши, Желаб-баб, Жагатумба: скоро придет ваш черед. Во всяком случае, я тут уже устроился со своим своячком.

Синди (шепотом): Своячок, чушь собачья!

Палда: Вы не верите мне? Маянти [младшая сестра Палды, которая тоже умерла] выросла, вы же знаете.

Синди: Что здесь, что внизу — творят что хотят, все спят со своими сестрами…

Палда: Да это было так, мимоходом, мать, какая вообще разница, кто она?

[Он оборачивается к Рунгкуди, матери Сарсуно, которого, как говорят, он подбивал к суициду.]

Палда: Эгей, тетушка! Вы были рады избавиться от моего трупа, а?

Рунгкуди (хриплым голосом): Тебе кто велел повеситься — мать? А может, отец? Они тебя до этого довели?

Палда: Я никогда не говорил, будто кто-то из вас меня до этого довел.

Рунгкуди: Так, значит, это я тебя убила? Не пытайся снова передать свою смерть брату. Я не шучу, если ты снова заставишь моего мальчика [Сарсуно] это сделать, я…

Палда: Точно, это же как раз на днях было, я уже собирался заставить его повеситься, но вместо того говорю: «Эй, ты, давай слезай!» Подошел, взял нож, чтобы снять его… Эй, тетя, вы меня слушаете?

Синди (шепотом, словно сама себе): Я всегда так о тебе заботилась; если бы ты мне сказал тогда, я бы тебя исцелила [т. е. провела бы обряд]. Но ты посреди ночи поднялся на чердак: кто виноват, а?.. Я спала под навесом снаружи… Ты весь день был странным, не хотел идти на работу…» [160]

Тогда Палда ставит условие: чтобы остаться в живых, его сводный брат Сарсуно должен принести в жертву свинью. Затем он упоминает своего брата Оиндо, тоже покойного, описывая его как доброго юношу, совершенно непохожего на него самого. Собравшиеся явно предпочли бы иметь дело с Оиндо…

«Палда: Да, без шуток, я твердо решил его погубить: «Давай, братец, идем к солнцу и луне, я там уже бывал», но (шепотом)—Оиндо его вытащил из петли.

Синди: Давайте же говорить с Оиндо.

Палда: Наберись терпения, каждый придет в свой час.

Синди: Ты — чванливая тварь, а вот Оиндо…

Палда (с насмешкой): Я устроился там со своячком…

Синди: А где Оиндо?

[…]

Палда: Ой! С какой стати мне уходить, путь неблизкий. Вы теперь ко мне несправедливы. А я гулял, песенки пел, делишки обстряпывал, славно повеселился. И что вы с этим сделаете?

Синди: Ты что, будешь утверждать, что умер просто от Ра’туд-Сонум? [то есть смерти без сексуального позора: именно на этом настаивал Палда во время своих первых появлений на публике в качестве мертвеца, все только посмеялись].

Палда: Вот еще! Ничего такого я не говорил; я сделал то, что хотел сделать, а после повесился.

Синди: А заодно и меня оставил без штанов. Обобрали до нитки, последнее отдала [на взятки полиции].

Палда (с сарказмом): Эй, Оиндо, иди-ка сюда! Ты, говорят, разумный, хороший мальчик.

Синди: Я, бедная вдова, всегда откладывала зерно на твое будущее. Твой отец был гол как сокол, думаешь, я сделала эти сбережения на его земле?

Рунгкуди (вмешивается в разговор): Ты приходишь и говоришь с нами так развязно, оттуда, снизу, но разве ты нас кормишь? И ведь не совестно тебе являться, чтобы забирать у нас.

Синди (браня уходящего Палду): Если бы ты только обо всем нам рассказал — но ты смолчал. Я бы принесла за тебя жертву. Но ты был так упрям, что никогда бы не согласился. После мы говорили, что ты бы ответил: «С чего вы взяли, что у меня проблема? Почему я должен приносить жертву?» [161]

Немного времени спустя устами шаманки заговаривает Оиндо. После ухода Палды чувствуется всеобщее облегчение.

«Оиндо: Мама!

Синди: Ты, Оиндо?

Оиндо: Да.

Синди (быстро, бессвязно): Почему… твой братик [Сарсуно]… он теперь совсем один, один словно муха, один словно бородавка [у сора эти слова — этимологические близнецы — образуют устойчивую пару], на что это похоже — посылать ему веревку, не давай, не бросай ему веревку!

Оиндо: Как раз наоборот, я вытащил его из петли. Мой брат уже был готов повеситься.

Синди (исступленно): Так перестань же подбрасывать эту веревку!

Оиндо: «Эй, чем ты тут занят?»—спросил я.

«Я ухожу под землю, я раскрою все ваши лица, предки», — ответил он.

«Жалкий тупой засранец! — сказал я. — Собрался, так давай, я смотрю на тебя», — он смущенно засмеялся.

«Значит, так: в тот момент, когда ты повесишься, я — я возьму нож и перережу веревку», — сказал я.

«Ты это серьезно?»

«Ясное дело».

Синди: Это говорила его душа?

Оиндо: Да. Затем он залез на чердак и давай раскачиваться туда-сюда в пустоте. Да, веревка была вот такая длинная, он заранее завязал узел и даже петлю надел на шею. Он привязал ее к центральной балке и прыгнул.

«И что, по-твоему, ты делаешь? — сказал я. — Ты этому у отца научился, или как? И весь этот треп про солнце и луну — ты вроде туда собирался — это что было? Будь уверен, я обрежу эту веревку».

«Шутишь?»

«А ты как думаешь? Я же — Оиндо, твой брат. […] Только он начал крутиться, пиуууу! Я раз и — жик-жик конец веревки!» […]

«Вот дерьмо!»

«Перережу веревку или глотку тебе — выбирай!»

«Черт», — сказал он с виноватой усмешкой.

«Кончай веселиться!»—сказал я. Знаете, он бы и вправду это сделал, не будь меня рядом» [162].

Затем Оиндо обсуждает с Синди глубинную причину эпидемии суицидов, поразившей деревню, — убийство, которое довелось увидеть Румбане. Он добавляет к жертвенным требованиям Палды свое: Сарсуно должен выпить кровь черной курицы, которую следует принести в жертву вместе со свиньей.

Когда с этими делами покончено и после того, как прочие духи-мужчины получили возможность обсудить с собранием — состоящим, кстати, в основном из женщин, — некоторые семейные вопросы подземного мира, приходит черед высказаться духам женского пола. Удивлены ли их собеседницы? Вот вступает старшая сестра больного младенца, умершая недавно девочка с зияющими ранами на шее; она с укором обращается к матери:

«Амбони (едва слышно): Мама, где мои кольца в нос?

Синди [отвечает за Рунгкуди]: Должно быть, они сгорели в огне твоего костра, дорогая, мы искали, но не смогли их найти. Не знаю, может быть, они отскочили в сторону, не знаю…

Амбони (раздраженно): Почему бы вам не показать мне мои кольца в нос?

Синди: Они были такими маленькими. Если бы мы их нашли, то, конечно, показали бы тебе.

[После короткого молчания Синди продолжает.]

Синди: О любовь моя, моя дорогая, не передавай свою болезнь другим. Разве твои мать и отец недостаточно жертвовали ради тебя? Они ведь не отвернулись от тебя, не отказались тебе помочь, не так ли? Крошка моя, подумай обо всех этих свиньях, курицах, козах, буйволах. Разве твой отец не сказал: «Давайте разожжем огонь, пусть остается дома, не ходит на работу, посмотрите — у нее ведь уже лицо старухи», — разве он не сказал так?.. Что? Не хватает двух твоих золотых колечек. Теперь их носит Сарсуно…

Амбони (со слезами обращаясь к своей молча сидящей матери): Мама, ты была так жестока ко мне, бранила меня, называла Щербатой, называла Язвой, говорила: «Ты уже большая, почему я должна тебя кормить, пока ты сидишь тут без дела?»

Синди: Она так не думала, она просто не смогла сдержаться: ведь ты росла, а в доме всегда так много работы.

Амбони (сердито): Я хочу свои ожерелья. Я ковыляла, скорчившись, не в силах выпрямиться… (тоном капризного ребенка) Почему я не могу получить свои кольца в нос?.. Мне приходится рыть, месить лопатой и ровнять землю [в подземном мире], и все это без колец в носу. […] Я вышла [из лона матери] вся в шрамах, у меня стали отваливаться пальцы. Меня заразили, вот как я заболела. Но внизу меня вылечили: предки [моего отца] спасли меня, и теперь я здорова.

Синди: Тогда не передавай ее [болезнь], ни в коем случае не передавай ее матери и младшим сестрам!

Амбони: Поймала—значит поймала, коснулась—значит коснулась, передала —значит передала: вот как это работает. Но сейчас я в порядке.

Синди: Твой кашель, твое удушье, твои шрамы, твои раны — не передавай их…

Амбони: Моя мамочка совсем не заботится обо мне. [Уходит]» [163].

Затем один за другим появляются еще несколько умерших — одни требуют жертвоприношения, другие подтверждают женитьбу в загробном мире. Среди мертвых много холостых душ, которые заводят семью и рожают детей: дети-духи появляются уже мертвыми, не успев пожить. Диалоги заканчиваются так же, как и начались — без церемоний. Ронданг, шаманка-«мешок с костями», сплевывает в ладони, протирает глаза, открывает их и потягивается. «Вот она и вернулась, — заключает исследователь, — из своего второго дома в подземном мире» [164].

160 Piers Vitebsky, Dialogues with The Dead, op. cit., p. 163–164.

161 Ibid., p. 165–166.

158 Реплики мертвых, которые произносит шаманка, отмечены курсивом.

159 «Пан» — кроваво-красное вещество, которое жуют жители равнин и которое сора презирают. Обычно духи предков требуют алкоголь, и именно его по умолчанию предлагают Палде («пан» или «бетель» — жевательная смесь из листьев растения бетель с добавлением ореха бетель, гашеной извести и различных пряностей; традиционно употребляется в Индии. —Прим. перев.).

162 Ibid., p. 166–168.

163 Ibid., p. 171–172.

156 Piers Vitebsky, «Loving and Forgetting», art. cité, p. 253; Piers Vitebsky, Dialogues with The Dead, op. cit., p. 18–21, 56–59.

157 Piers Vitebsky, Dialogues with The Dead, op. cit., p. 149–175.

154 Ibid., p. 98; Piers Vitebsky, «Loving and Forgetting: Moments of Inarticulacy in Tribal India», Journal of The Royal Anthropological Institute, vol. 14, no 2, juin 2008, p. 248.

155 Piers Vitebsky, Dialogues with The Dead, op. cit., p. 129.

150 Piers Vitebsky, Living Without The Dead. Loss and Redemption in a Jungle Cosmos, Chicago, University of Chicago Press, 2017, p. 191.

153 Ibid., p. 207.

151 Id.

152 Ibid., p. 202.

164 Ibid., p. 175.