Что же нам известно о жизни мертвых? Что вообще можно понять в их существовании, помимо того, что согласны поведать живые? Вероятно, почти ничего. Однако в этом «почти», возможно, умещается целый мир: тонкое, но плотно заселенное пространство особого модуса бытия, присущего тем, кто ушел, но не прочь вернуться. Было бы, конечно, безумием всерьез заявлять, будто умершие способны существовать вне всякого человеческого участия, что они парят над теми или среди тех, кто их пережил, независимо от согласованных стараний потомков, заключающих с ними особого рода партнерство для решения самых что ни на есть земных задач. Но разве не столь же нелепо — особенно принимая в расчет усилия, вложенные в уже проделанное этнографическое путешествие, — утверждать, что деятельность мертвых сводится лишь к тому, что им явно дозволено? Агентность умерших, их способность действовать самостоятельно проявлялась бы тогда в этом зазоре, этой небольшой и все же неустранимой бреши, которую им удается пробить в наш мир. И нам приходится учиться делить с ними этот мир, когда они прорываются сквозь барьеры, за которыми мы тщетно надеялись их удержать.

Мертвые как сущности, сплетенные из нити более или менее важных событий, составляющих ткань нашей жизни, обитают всегда где-то рядом и являются всегда невовремя. Мы, конечно, учим их жить, правильно держать себя в обществе и поддерживать основанные на них институты, требуем отвечать, когда спрашивают, но чаще молчать, подчиняться воздействию (выражая потомкам обиду или просто любовь) или воздействовать в ответ. Но, несмотря на все разнообразие предложенных экзистенциальных возможностей, мертвые все же время от времени присваивают себе право существовать как им вздумается. Они вторгаются неожиданно, часто без всякой логики, грубо или втихую, но всегда не по делу, словно нарочно выбирая неудачный момент, ломая естественный ритм нашей жизни. Криком птицы или случайной помехой вносят сумбур в привычный порядок, сбивают с накатанной колеи.

Впрочем, их вторжение не всегда приводит к беде. Мы простим читателю, если под влиянием случаев, описанных в этой книге, у него сложилось обратное впечатление. В этом, вероятно, виновата предвзятость этнографии, то есть этнографа, всегда склонного замечать в реальности то, что ее нарушает. Нужно явно обладать харизмой и остротой взгляда Венсиан Деспре, чтобы добывать и сохранять «рассказы тех, кто остается» [209], полные спокойной уверенности в том, что связь с усопшими не рвется, что они, так или иначе, по-прежнему где-то рядом — заботливые добряки, возлагающие на живых задачи, выполнение которых ведет к всеобщему благу. Там призраки являются с единственной целью — убедиться, что все в порядке [210], умершие-почтальоны охотно берутся за доставку посланий в мир иной [211], и покойники подсказывают «своим» живым, чтобы те выбрали для поездки пикап, а не легковушку, спасая их тем самым от роковой аварии [212].

Предвзятость этнографа — зловещего ворона, птицы, летящей на несчастье, — наверное, отчасти заслонила от меня ту радость, которая согревала Цээлэй при мысли о покойном отце, чье присутствие, похоже, не оставляло ее: она часто видела его во сне и никогда о нем не жалела. И все же в истории Баасан, рассказанной в прошлой главе, есть намек на счастливый исход. И не только потому, что тайна череды смертей близка к разгадке, но и потому, что прабабушка героини наконец обретет посмертное право на память и, возможно, займет одно из многих пустующих мест рядом с правнучкой.

Но что бы они ни делали — отводили катастрофические последствия автомобильной аварии или являлись кричать в уши живым, спасали жизни или убивали, — мертвые вмешиваются, отклоняя ход событий, соединяют хромое настоящее и сошедшее с рельс прошлое. «Время сорвалось с петель», — говорит Гамлет, увидев тень отца [213]. Призраки ломают сценарии, нарушают непрерывность, вносят хаос в существующий порядок и угрожают иерархиям. В этом отношении их проявления — безусловно, события [214], но события особого рода: суть призраков заключается в нарушении границ. Все мертвые — будь то предки или призраки — возникают в результате ситуаций и процедур, которые наделяют их определенным статусом (повторю: было бы дикостью воображать, будто они сами по себе разгуливают среди нас) [215]. Но есть и различие: возникновение призраков — это выход за грань; в отличие от предков, призраки не являются продуктом институтов, которые их поддерживают, они вторгаются без приглашения. Возникновение призраков — это не результат «работы», если вернуться к терминологии Томаса Лакёра, а ее отправная точка [216] — вот антитеза, которую он упускает.

Глубинная цель моего исследования, начатого в Монголии и продолженного в архивах британского Общества психических исследований в Кембридже, — приблизиться к более полному пониманию того, каким образом призраки существуют среди прочих невидимых явлений, наполняющих наш, человеческий, мир своим присутствием. Эта работа еще весьма далека от завершения. Однако я не слишком погрешу против истины, если уже сейчас, подводя предварительный итог этого очерка и близясь к его завершению, с уверенностью скажу, что бытие мертвых среди живых — это нечто, с большим трудом поддающееся управлению. Проблема не в том, что никогда нельзя сказать наверняка, в какой момент и при каких конкретно условиях они появятся, — мы убедились, что медиумы в разных человеческих обществах весьма преуспели в организации подобных встреч с потомками, — а в том, что призраки всегда готовы передумать. Мертвые — весьма капризные собеседники: возникают, когда их меньше всего ждут (похоронив в буквальном смысле), и прячутся в кусты, когда приглашают (и все, казалось бы, способствует их приходу), или же появляются совсем не так и не с теми последствиями, как ожидалось.

Эти три сценария мы и рассмотрим в настоящей главе. Для начала отправимся в город Пуна в штате Махараштра на западе Индии, где в конце 1920-х годов подросток, его брат и приемные родители подвергаются преследованиям со стороны все растущей оравы усопших со смутными намерениями. Дальше перенесемся в стены одного лондонского театра той же поры, где станем свидетелями истории о медиумическом сеансе, который пошел не по плану. И наконец, вернемся в столицу Монголии, Улан-Батор, где в конце 2000-х бурятская семья во время обряда посреди собственной гостиной вынуждена была наблюдать разгулявшуюся толпу покойных шаманов.

Дамодару исполнилось четыре года, когда в 1923 году его принимают в семью Шилавати (урожденная Эдит Кон) и Шридар Кеткар. Имя Дамодар ему дали новые родители, забрав мальчика из бомбейского приюта, — мальчик попал туда после того, как потерял сначала мать, а затем и отца. Пара живет в Пуне, в нескольких часах езды на поезде, и уже несколько месяцев думает об усыновлении первенца; за три года брака они потеряли надежду родить собственного. Шридар — человек влиятельный. Признанный санскритолог, получивший докторскую степень в американском Корнеллском университете, где и прошел академическую подготовку, он только что опубликовал первый том своего главного труда — энциклопедии, содержащей весь доступный свод знаний по истории, культуре, языку и социологии народа маратхи, проживающего на западе Индии; видным представителем этого народа является и сам доктор Кеткар. Его супруга родилась в Лондоне, в семье еврейских эмигрантов из Германии; Шилавати взяла себе это имя, одновременно сменив фамилию на Кеткар и начав носить сари. В Лондоне она и познакомилась с будущим мужем — он остановился в Англии по пути из США; Индия давно манила Эдит, и отец поддерживал ее страстное увлечение Востоком. Эдит изучает хинди — после знакомства с доктором Кеткаром она переключается на маратхи — вращается в интеллектуальных кругах диаспоры и без ума от экзотических театральных постановок [217].

Перебравшись к жениху в индийскую Пуну, она устраивается на работу к издателю энциклопедии, однако после свадьбы вынуждена уволиться. С этого дня ее жизнь ограничивается стенами дома, и единственная попытка открыть швейное дело заканчивается неудачей. Впрочем, скорее всего, Шилавати участвует в исследованиях мужа и даже активно помогает ему. Муж рано уходит из жизни, не дожив и до пятидесяти пяти, в 1937 году, от инфекции стопы на фоне диабета. Шилавати продолжает посмертное издание его трудов, а затем пишет восторженную биографию покойного супруга [218]. Кроме того, еще в начале 1920-х вслед за молодой женщиной в Индию перебралась ее сестра Хетти — она устроилась преподавать языки в Деканский колледж в том же городе и поселилась вместе с молодой парой. Позже именно она скрупулезно зафиксирует все явления, которые будут происходить вокруг Дамодара и долгие годы смущать покой всей семьи [219].

Кеткары договорились взять из приюта маленькую девочку — лучше всего новорожденную. Когда встал вопрос об этнической принадлежности ребенка, муж был тверд в своем решении: обычно и естественно, сказал он, что дети в основном перенимают черты характера матери, ведь именно ее назначение — заниматься ими дома. Чтобы уравновесить эту тенденцию, ребенок должен быть индийцем — так у него будет хотя бы биологическая связь с отцом; и, кроме того, добавил будущий отец, совершенно необходимо, чтобы ребенок принадлежал, как и он сам, к касте брахманов [220]. После бесплодных поисков новость о четырехлетнем мальчике, единственном из касты брахманов в бомбейском приюте, склоняет их к тому, чтобы пересмотреть свои намерения. Так в семье появляется маленький Дамодар. Первые годы напоминают идиллию. Проходит два года, и в семье появляется еще один член — последний — младенец нескольких месяцев от роду, на сей раз девочка, которую называют Верой (это имя легко звучит как по-английски, так и на маратхи) [221].

Однако история семьи Дамодара была омрачена трагедиями. Мальчику не исполнилось и года, когда его мать покончила с собой ужасным способом — сгорев заживо. Облила сари бензином и подожгла. Говорят, к этой крайности ее подтолкнуло помутнение рассудка. Она не была первой женой отца Дамодара, а Дамодар не был его первым сыном. В первом браке в 1890-х у него родился старший сын — сейчас он уже взрослый, работает в судебной канцелярии в Бомбее и отказывается от общения с Кеткарами. После ранней кончины первой жены молодой вдовец, как и следовало ожидать, женился снова, и в этом браке появились еще трое детей. Старший, Лакшман, умер девятилетним, около 1910 года, вероятно, от болезни, во время рождения младшего брата Рамакришны и за девять лет до появления самого маленького, которого в новой семье назовут Дамодаром. Смерть отца в шестьдесят лет, оставшегося с двумя сыновьями на руках и старой служанкой из бхилов (древняя индийская народность, широко представленная в этих местах), казалось бы, несла надежду на завершение череды трагедий, в которую превратилась его супружеская жизнь [222].

Все это Кеткары узнают постепенно, в первые месяцы жизни с Дамодаром; сперва от друга, приведшего их в приют и знавшего первую семью мальчика, а потом от старшего брата Рамакришны, которому на тот момент было двенадцать лет и которого доктор Кеткар тут же начинает искать. Ни доктор, ни его жена вначале не придают значения историям, которые начинают до них доходить, пока они пытаются что-то разузнать о семье приемного сына. Говорят, психическое расстройство у его матери случилось из-за призраков, с которыми она без конца сталкивалась нос к носу на лестнице своего дома. Дело дошло до того, что ей было страшно возвращаться домой; она якобы и с собой покончила, чтобы от них избавиться. И со старшим сыном девятью годами ранее будто бы расправились те же самые призраки. (Неужели они преследовали ее все это время? Или она не смогла справиться с возвращением этих явлений спустя столько лет, считая, что кошмар остался в прошлом?) Рядом с мальчиком без конца происходили необъяснимые вещи, нарушая обычную жизнь ребенка. Родители даже возили его в святые места, надеясь на помощь высших сил в решении сверхъестественных проблем, — увы, все напрасно [223].

Вздор! — отмахиваются Кеткары в ответ на эти истории, суеверные россказни отсталого менталитета. К счастью, в новом доме, подле «образованных» и «критически мыслящих» родителей, в рациональной среде здоровой семьи Драмодар будет избавлен от подобных нелепых представлений. Они будут снова и снова повторять это журналистам и следователям — позже, когда сами окажутся во власти необъяснимого, когда почувствуют мертвецкий холод там, где раньше был уют домашнего очага: они не были склонны верить, скорее смеялись над теми, кто искал в потустороннем ответа на свои проблемы [224]. И все же теперь вокруг Рамакришны начинают происходить те же тревожные явления, что в конечном счете привели к гибели Лакшмана. Когда они наконец находят его в одной из бомбейских чайных, вид у подростка поистине жалкий — он затравлен, истощен и вот-вот лишится работы, как случалось с ним уже не раз. Все валится у него из рук, бьется посуда, лимонад, который он подает гостям, вдруг выплескивается из стаканов, стаканы летят через весь зал — а он и пальцем не шевельнул. И не то чтобы хозяева винили юношу во всей этой чертовщине — они готовы допустить, что тут замешаны потусторонние силы, но не могут себе позволить содержать столь «дорогого» работника. Вздор! — снова заявляет доктор Кеткар, — выдумки темных людей или уловки недобросовестных хозяев: он решает взять юношу под свою опеку и дать ему образование. Он устраивает его в Бомбее к другу-нотариусу, где мальчик сможет освоить профессию и вместе с тем продолжить учебу в школе, прерванную смертью отца [225].

Год все идет хорошо. И вот однажды Рамакришна возвращается домой, в контору нотариуса, в полном смятении. Он, как обычно, шел в школу и вдруг — очнулся в парке; как он там оказался — не помнит, портфель пропал. Какое остроумное оправдание для банального прогула, подумал, наверное, нотариус. Однако несколько недель спустя он вынужден позвонить доктору Кеткару — своему другу, доверившему ему мальчика. Он больше не может держать его у себя, вокруг того без конца творятся всякие неприятности, в конторе все вверх дном. На тот момент уже пятнадцатилетний подросток должен ехать в Пуну. И если поначалу доктора Кеткара забавляли странные «призрачные» истории вокруг родной семьи Дамодара, то теперь он испытывает раздражение от недостатка здравого смысла у своих современников в вопросах обучения и воспитания молодежи. Рамакришна уже бывал у них в доме — и никаких привидений, ничего запредельного. Решено, он останется в Пуне и пойдет работать в издательство, выпускающее энциклопедию маратхи, там он обучится типографскому набору. Это всем им послужит уроком: здоровая атмосфера и твердая созидательная воля способны развеять туман суеверных фантазий [226].

Август 1927 года. Дамодару восемь лет, брату — семнадцать, и они снова живут вместе. Домочадцы не желают быть застигнутыми врасплох — как ни крути, все, у кого мальчик жил раньше, как будто сговорившись, рассказывали о связанных с ним странных происшествиях. Мадам Кеткар, ее сестра Хетти Кон и прислуга всю ночь несут караул, сменяя друг друга. Первая ночь обходится без происшествий, однако уже на вторую в доме начинают твориться с виду пустяковые и все же совершенно необъяснимые вещи. Во время своего дежурства мисс Кон видит, как тяжелое зеркало, надежно закрепленное на гвозде четырьмя шнурами, медленно сползает вдоль стены и бесшумно встает на пол. Гвоздь на месте, шнуры целы, Рамакришна спит крепким сном: как объяснить это странное движение, если не вмешательством невидимой силы? С этого момента она решает вести дневник, где подробно описывает явления, которые с того дня беспрерывно будоражат их дом [227]. Она ведет записи на протяжении полутора лет, вплоть до своего отъезда в академический отпуск в Англию в марте 1929 года.

Фитили в масляных лампах каждое утро оказываются смяты и утоплены, но главное — это массивные предметы, которые сами по себе приходят в движение. Взять хотя бы это стеклянное пресс-папье: все видели, как оно среди бела дня перекатилось через всю веранду, пока Рамакришна крепко спал тут же. Да и мебель тоже: как в ту ночь, когда домочадцы, измотанные еженощным бдением, легли спать пораньше и внезапно были разбужены оглушительным грохотом. И что же видят Хетти Кон с сестрой, вбежав в гостиную, где спал подросток? Дверь в гостиную была оставлена приоткрытой; Рамакришна, растерянный и как будто не в себе, сидит у подножия низкого массивного стола, служившего ему постелью. Белье сбито в кучу в нескольких шагах, а сам стол сдвинут и стоит поперек комнаты. Дверь напротив заставлена сундуком с одеждой, повсюду среди опрокинутых стульев и прочих вещей разбросаны книги [228].

Кавардак в доме впервые выходит на новый уровень: дальше — больше. На пол то и дело падают мелкие монеты, словно материализуясь в воздухе (чаще всего они исчезают из кошелька, но не всегда), резиновый мячик больно бьет то в спину, то в лодыжку, с комода угрожающе падает молоток. Часы мисс Кон пропадают, а потом находятся в неожиданном месте, ее сумочку грубо скидывают со стула у кровати — и каждый раз подросток спит беспробудным сном. Месяцы такого режима ежедневных происшествий, мелких странностей (впрочем, некоторые явления откровенно пугают — как тот тяжелый замок, свалившийся с неба, буквально из ниоткуда, и едва не проломивший Хетти голову), доводят семью до полного изнеможения. Когда соседи и знакомые, которых манит мистическая аура вокруг Рамакришны, предлагают взять его на время к себе, домашние отпускают подростка со вздохом глубокого облегчения. Но, увы, ни в одной семье он не задерживается надолго; все сдаются, не в силах совладать с событиями, после нескольких дней хаоса в доме. Что же до Кеткаров, то они используют эту передышку, чтобы дистанцироваться от безусловно возмущающих явлений, о которых с той поры они уже не знают, что и думать. Они просто махнули на все рукой. В апреле 1928 года Рамакришна наконец перебрался в типографию, где печатали энциклопедию, и странная активность вокруг него поутихла. Время от времени он навещает Кеткаров, и все тихо-спокойно; кажется, можно позволить себе вернуться к обычным делам [229].

Но тут наступает черед Дамодара. Ручка его «киддифона» (небольшого детского граммофона, популярного в Великобритании 1920-х) вдруг срывается с аппарата, стоявшего на комоде, пролетает через комнату и приземляется посреди столовой. Вскоре после этого коробка с деревянными кубиками переворачивается и обрушивается на пол прямо у него на глазах. В этот момент Рамакришны в доме не было; как и ему, а до него — Лакшману, Дамодару как раз должно было исполниться девять лет, когда его начинают преследовать явления. Наступает тяжелый период — нападения следуют одно за другим, и с большей яростью, чем прежде. Словно брошенные незримой рукой, в мальчика постоянно летят его игрушки, перемещаются за ним из комнаты в комнату, а корзину для бумаг мисс Кон невидимая сила отшвыривает на другой конец спальни. Снова монеты, а теперь еще и ключи — девять штук (опять это число) — падают на пол или на кровать Дамодара на глазах у родителей, возникнув из ниоткуда. Что бы он ни взял — особенно часто это происходит во время еды со стаканом или ложкой, — вещи словно выдергивает у него из рук. Дом превращается в театр боевых действий.

Игрушки буквально сыпались на него с комода, хотя в комнате не было никого, кто мог бы их бросить. Когда мальчик передвигался по дому, его (а заодно и всех членов семьи) сопровождали лужи разлитых жидкостей, звон бьющегося стекла (словно невидимая рука сметала с полок флаконы с маслом цитронеллы, мазями, бриллиантином, глазными каплями и сахарином) и треск ломающихся при ударе об пол предметов. Мальчик проявлял недюжинную отвагу, однако его состояние можно было назвать истерическим [230].

В конце концов Кеткары начинают всерьез опасаться за жизнь мальчика и обращаются за помощью к знаменитому «учителю» Бету Нараяну Махараджу, живущему недалеко от Пуны, у которого всей семьей останавливаются на месяц, возлагая надежды на его репутацию специалиста по исцелению «одержимых». К сожалению, безрезультатно. Даже там камешки, взявшиеся как будто с неба, начинают сыпаться на детей и их родителей; Хетти Кон находит у Дамодара полные карманы «снарядов»; но даже когда она их вытряхивает и внимательно следит, чтобы мальчик не набрал новых, град из каменной картечи не прекращается. Между тем состояние ребенка все больше напоминает одержимость: временами он действует помимо собственной воли. Однажды, ни с того ни с сего, Дамодар бросает горсть пыль в глаза слуге, к которому больше всех привязан, и тут же заливается слезами, умоляя не думать, что он мог сделать это нарочно. Дикие и необъяснимые выходки следуют одна за другой; жить в доме становится невыносимо, и семья закрывает большую часть комнат, оставив себе лишь гостиную и спальню, в надежде ограничить размах бедствия [231].

Навестивший их друг, обладающий даром ясновидения, подтверждает догадки, которые уже зарождаются у родителей Дамодара, о природе недуга мальчика и его старшего брата. Ему является призрак — девятилетний ребенок, слоняющийся по дому в поисках, что бы ему учинить; он как две капли воды похож на Дамодара, единственное отличие — крупные жемчужины в ушах. Кеткары склонны видеть в нем Лакшмана, умершего старшего брата Дамодара и Рамакришны; рядом с ним ясновидящий замечает красивую женщину-брахманку (его мать), мужчину (отца), другую женщину, в которой они опознают его мачеху (первую жену отца), и старую служанку из племени бхил — ту, что вела хозяйство после смерти второй жены. Теперь семья уверена: их преследуют духи. Призраки, повинные в гибели матери Дамодара и его брата, не успокоились — хуже того, эти двое вступили в ряды своих мучителей, словно их завербовали, чтобы продолжить травить оставшихся детей и всех, кто их теперь окружает, — и причины этой мстительности по-прежнему неизвестны [232].

Летние месяцы не приносят в дом затишья. Зато в августе происходит новый поворот: Дамодар начинает видеть духов — виновников хаоса. Однажды за ужином он вдруг отрывается от тарелки и замирает, уставившись прямо перед собой; глаза его округляются, словно блюдца. На вопрос матери, что с ним, мальчик говорит, что видит Азобу, отца Шилавати и Хетти; в пижаме и с тростью в руке, он сдерживает всю шайку зловредных духов; рядом с ним — его собственный отец, Баба. Он видит также брата Лакшмана, которым управляют мачеха и злая кормилица-бхил. На голове у Лакшмана — круглая бархатная шапочка. После ужина стулья на кухне начинают двигаться в странном танце: теперь Дамодар знает, кто стоит за каждым движением — то Лакшман, то служанка, то мачеха [233]. С этих пор мертвые как будто разделились на два лагеря: с одной стороны, женщины и дети (те, кто чинит беспредел), с другой — мужчины (те, кто пытается защитить живых).

Загадочные явления не прекращались вплоть до отъезда мисс Кон в Европу в марте 1929 года, да и потом тоже — последние записи Хетти добавит к своему отчету со слов г-жи Кеткар, которая расскажет о них в письме. В конце отчета Хетти излагает две «теории», на том этапе казавшиеся ей правдоподобными, — в них учтены все мнения, высказанные ясновидящими, духовными учителями, друзьями семьи и прочими заезжими экспертами; но главное — они обращают внимание на то, что переживает племянник вслед за братом и что он видит.

1. Дух мачехи, обрушившись на вторую жену своего мужа, теперь мстит ее детям за то, что она сама не смогла воспитать собственного сына. Таким образом, ее обида и ревность запустили череду событий, от которых пострадали обе семьи. Хетти не говорит этого прямо, но, если сопоставить даты, выходит, что первая жена, видимо, умерла, когда ее сыну было около девяти лет. Ее неприкаянный дух, по этой логике, подрядил и дух своего пасынка Лакшмана вместе преследовать мать и братьев.

2. Жажда мести у этой женщины могла быть вызвана с помощью колдовства. Кто-то из окружения отца Дамодара, видимо, нанял колдуна (джадувалла), чтобы тот наслал на семью гнев мертвых. Духи продолжают творить зло, хотя и сам заказчик, и колдун уже давно умерли; так будет продолжаться до тех пор, пока призраки не будут изгнаны [234].

Если не предпринять необходимых действий, у этой истории, похоже, не будет конца. Дамодар видит враждебных духов так же, как перед смертью их видела его мать. Вот уже и приемная мать, Шилавати Кеткар, начинает видеть призраков: однажды вечером, сидя в столовой, когда все в доме легли спать, она заметила, как вокруг ее задремавшей сестры копошатся белые фигуры, словно налаживая ей постель [235]. Вдобавок ко всему состояние юного Дамодара явно ухудшается: летом 1929 года у него начинается обильное слюнотечение. Слюна в невероятных количествах течет изо рта и носа бедного ребенка, а иногда даже из глаз и ушей. Мебель и пол в гостиной — всё в слюне, и, хотя самого мальчика это, кажется, не особенно волнует, у родителей нервы на пределе. Они только и делают, что подтирают за ним — в ход идут все оставшиеся в доме газеты [236].

Кэтлин Голдни — близкие зовут ее Молли — узнает о Кеткарах в августе 1929 года, когда семья уже два года как живет в эпицентре аномальных явлений. Да, в прошлом году в Times of India вышла серия статей, наделавших шуму, но тогда эта история прошла мимо нее. Первым ей рассказал об этом г-н Эзра, коллега по Обществу психических исследований, но именно встреча в Пуне с профессором Роулинсоном, ректором Деканского колледжа, где работает Хетти Кон, убедила ее самостоятельно взяться за это дело. Роулинсон категоричен: случай невероятный, а мисс Кон — женщина трезвого ума и высокого интеллекта. Однако феномены, преследующие ее сестру, зятя и их сына, серьезно подорвали ее душевные силы, вынудив взять академический отпуск, чтобы вернуться в Европу и восстановить равновесие. Она планирует воспользоваться этим для поиска ответов, которые не смогла найти в Пуне и Бомбее, и в частности обратиться в учреждения, специализирующиеся на паранормальных явлениях. В лондонском Обществе психических исследований ее встречает Ева Брэкенбери, младший научный сотрудник, на которую Хетти производит прекрасное впечатление, и та пишет Кэтлин Голдни с просьбой посетить семью.

Всё уже в процессе: Молли несколько раз встречалась с Кеткарами и их сыном и теперь пишет отчет. Тон отчета резко негативный, ее совершенно не убедило то, что она услышала и увидела [237]. На тот момент она уже два года как состоит в Обществе психических исследований. Акушерка по профессии, Молли — подданная Британской Индии, огромной империи, управлявшей колониями короны от Белуджистана до Бирмы и от Кашмира до южной оконечности полуострова; ее муж, человек в возрасте, занимал пост в имперской администрации [238]. Овдовев в начале 1940-х, она вернется в Лондон и быстро пойдет вверх по карьерной лестнице Общества; Молли не колеблясь использует свое влияние, чтобы совсем молодой Дональд Дж. Уэст получил оплачиваемую должность научного сотрудника уже в 1946 году [239].

Общество психических исследований (Society for Psychical Research) — это влиятельная организация, основанная в 1882 году, в разгар увлечения спиритизмом, такими выдающимися учеными, как, например, Генри У. Сиджвик, профессор моральной философии в Кембридже, чтобы подвергнуть сверхъестественные явления, о которых сообщали медиумы, самому строгому научному анализу. В сущности, основатели общества признавали, что душа человека может пережить его физическую смерть и способна из мира духов вступать в контакт с живыми; и нельзя исключать, что медиумы как раз являются инструментами такой связи с потусторонним миром, но все это еще необходимо доказать [240]. Если призраки существуют и телепатия — не вымысел, если некоторые индивиды способны перемещать предметы на расстоянии — одним словом, если все это правда, — значит, эти явления следует изучать так же, как и любые другие, с помощью проверенных методов экспериментальных наук.

В 1920-х Общество психических исследований превратилось в настоящее поле битвы: одни (как, например, Артур Конан Дойл) считают, что не следует доводить научный скептицизм до крайности и что научный подход следует адаптировать с учетом специфики медиумических феноменов, другие же, напротив, требуют неукоснительного соблюдения экспериментальных протоколов, даже если это задевает чувства тех, кто претендует на обладание медиумическим даром [241]. Кэтлин Голдни, разумеется, принадлежит ко второму лагерю.

История с Дамодаром выглядит как классический полтергейст: «шумные духи» (термин происходит от немецких слов Geist — «дух» и poltern — «грохотать», «стучать») перемещают предметы в доме, часто проявляя агрессию к его обитателям, и, как правило, привязываются к одному члену семьи — девочке или мальчику, словом, к подростку. Уже в то время существует несколько теорий, пытающихся найти причину, по которой подросток вдруг получает способность на расстоянии воздействовать на предметы [242] — случаи полтергейста обычно длятся несколько месяцев и со временем проходят, история Кеткаров здесь скорее исключение. Может, это мертвые выбирают юное существо своим посредником? Или ему таинственным образом удается направлять некие физические силы, например магнитные? А может, его сознание и либидо переходного возраста высвобождают психическую энергию? Эксперты, которых Общество направляет в дома для исследования подобных феноменов, первым делом должны установить, идет ли в самом деле речь о паранормальных явлениях, или же все это — лишь более или менее безобидные проделки самого подростка.

В случае с Дамодаром все указывает на то, что он сам — виновник «происшествий», которые его родители приписывают сверхъестественным силам. Молли ни разу не удалось поймать его с поличным, однако ей без труда удается нейтрализовать феномены и предотвращать их возникновение. Для этого достаточно полностью раздеть Дамодара и усадить его за стол, предварительно убедившись, что под мебелью в комнате ничего не спрятано. Во имя науки исследователи паранормальных явлений не стесняются в методах: раздевание медиумов (зачастую женщин, когда эксперты в подавляющем большинстве — мужчины) — обычное дело [243]. Ну а раздеть донага ребенка и усадить его за стол, запретив двигаться, — и вовсе не проблема; Молли считает, что достаточно получить разрешение родителей, и этический вопрос закрыт. Она ни на мгновение не задумывается о том, насколько это жестоко и уж точно совершенно неуместно.

За семь визитов в семью не произошло ничего, что по-настоящему поразило бы исследовательницу: монета, оброненная ею и тут же бесследно растаявшая в воздухе, большая бутылка, из ниоткуда выкатившаяся на середину комнаты, осколки фарфора, рассыпавшиеся по полу в гостиной (из мусорного ведра соседей)… Всё это легко мог сделать и сам мальчик. Она просит родителей привести обоих братьев, чтобы увеличить шансы на более яркие проявления необъяснимого. Доктор Кеткар в принципе не против, но всякий раз в последний момент вынужден отказываться, поскольку возобновление явлений в мастерской, где теперь живет юноша, похоже, указывает на то, что духам не нравится эта затея. Это грозит дому слишком большим материальным ущербом («Но именно это мне и нужно!» — настаивает исследовательница, на что Кеткары отвечают, что не готовы добровольно нести такие потери) [244].

Вдобавок оба родителя твердо верят в искренность сына и реальность происходящих вокруг него явлений. На самом деле это-то больше всего и удивляет Молли. Их убежденность в том, что за ними охотятся мертвецы, которых их сын якобы вдруг стал способен видеть и чье появление было удостоверено целой толпой «миссионеров, теософов и индийских докторов», предлагающих свои услуги по изгнанию нечисти. При этом Кеткары выглядят людьми трезвого ума — и даже производят на Молли самое положительное впечатление. Отец Дамодара, к примеру, — настоящий интеллектуал: он прекрасно понимает, что вся картина, кажется, свидетельствует против его сына. Но он уверен, что и это — проделки духов, желающих, чтобы он выглядел виновным и получил наказание. Когда кажется, что он сам что-то бросает (а такое случается), его руку направляют темные силы; но даже и без этого, со слов отца, происходит слишком много такого, где ребенок явно ни при чем [245].

В этом, по словам самой Молли Голдни, и состоит вся щекотливость истории: не узнай она родителей, приговор был бы однозначным — мошенничество. Здравомыслие пары — вот что ставит в тупик; с толку сбивают даже не сами события вокруг Дамодара, а твердая уверенность родителей в том, что их дом населен привидениями. Но это досадное противоречие между фантастичностью рассказов и рациональностью очевидцев лишь на первый взгляд смущает исследовательницу. Конфиденциальное письмо, приложенное к отчету для Общества, ясно показывает, что лежит в основании ее выводов: показания Кеткаров ничуть не пошатнули ее картину мира — напротив, они лишь укрепили колониальные представления Молли о расовых различиях. По ее мнению, единственная польза от этого случая — напомнить членам Общества, что не всем свидетельствам стоит доверять в равной мере: индийский ум неисправимо суеверен даже при наличии образования.

Позволю себе также предложить, чтобы в дальнейшем все случаи так называемых сверхъестественных феноменов, попадающие в поле зрения Общества и основанные ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО на свидетельствах индийцев, рассматривались с особенным пристрастием и скептицизмом. Сколь бы они ни были образованны на бумаге, их мышление решительно отличается от европейского, и суеверие у них в крови. (Это конфиденциальное замечание: среди нас [в Обществе психических исследований] есть индийские ученые, и нам бы не хотелось, чтобы они увидели подобное суждение, высказанное европейцем.) [246]

Рисунок 3. Связи между персонажами дела о полтергейсте у г-на и г-жи Кеткар (Пуна, 1928–1931)

По сути, все стороны согласны с тем, что происходящее с Дамодаром (а до того — с его братьями) — это результат заражения. Как полагает Молли Голдни, Кеткары постепенно скатываются в суеверия, укорененные в коллективном сознании Индии, и потому начинают верить в призраков, одушевленные предметы и колдовство, вместо того чтобы признать вину собственного сына. Интеллектуальные компетенции доктора Кеткара должны были бы оградить его от предрассудков, в которых он сам поначалу обвинял нанимателей Рамакришны и людей, разносивших истории о семье Дамодара, но его разум, по словам Молли, сдался, уступил натуре, «до мозга костей пропитанной» суевериями. Что же до его супруги и мисс Кон, то они в глазах исследовательницы являют собой наглядный (и прискорбный) пример того, как подобные заблуждения способны расползаться из культуры в культуру. Мадам Кеткар глубоко усвоила обычаи страны, ставшей ей домом, вполне ожидаемо, что она разделяет воззрения мужа. Намного удивительнее, как могла заразиться суеверием Хетти Кон: как преподавательница-англичанка с немецкими корнями могла столь глубоко уверовать в то, что стала жертвой потусторонней мести, когда речь шла всего лишь о банальных подростковых выходках? Единственное, чем можно помочь этой семье, чьи страдания, впрочем, совершенно реальны, это направить Дамодара к психологу. У Молли есть на примете специалист в Бомбее, работающий по методике Куэ [247]: на данном этапе, как она считает, речь уже не о том, чтобы убеждать или хотя бы взывать к рассудку, тут остается только перепрограммировать.

Совершенно другое объяснение каскада феноменов, обрушившегося на домочадцев, мы находим в подробнейшей хронике Хетти Кон. По ощущениям Кеткаров, их заражают мертвые, а точнее, жажда мести одной из них — мачехи Дамодара и его братьев, которая (под воздействием колдовства или без него) заставляет детей своего мужа расплачиваться за то, что у нее — несправедливо! — отняли возможность вырастить собственного сына. Для семьи Кеткар это не предрассудки, а ежедневная реальность, которую, как они сами охотно признают, трудно разделить с посторонним, особенно с таким, как Молли Голдни, совершенно не склонная к эмпатии, — и эта реальность оставляет в доме вполне материальные следы. Духи и впрямь порой как будто играют на руку Дамодару и его брату: младший, кажется, использует их, чтобы сблизиться с Рамакришной, старший же, напротив, — чтобы держаться от Кеткаров подальше; мы не сможем до конца узнать всех мотивов, которые явно толкают детей тут и там использовать в своих целях (а кто бы не поступил так же?) вдруг свалившуюся на них власть.

Но правда и то, что в большинстве случаев из-за этой истории они попадают в крайне невыгодное положение. Что за резон такому одинокому сироте, как Рамакришна, лишаться всякой подработки, какую он только находит, — и в итоге прослыть совершенно не годным к найму? А потом снова испытывать судьбу, когда приемный отец брата берет его под свое крыло? Какую такую цель мог бы преследовать Дамодар, пытаясь подражать брату (и, заметим, весьма успешно), чтобы разрушить свой новый дом на глазах у явно заботливых родителей? И наконец, с какой стати родители — да и мисс Кон — позволили бы двум подросткам себя одурачить? Версия о психическом расстройстве потребовала бы, вероятно, более обоснованной диагностики (и сегодня практически невозможно ее отстаивать, имея на руках лишь те данные, которые до нас дошли), но она предполагает, что все трое братьев — Лакшман, Рамакришна и Дамодар — страдали одинаковыми расстройствами, которые проявлялись одними и теми же необычными симптомами.

Если мы не готовы безоговорочно принять две «теории» Хетти (месть мачехи и колдовство из зависти), то заключение Молли (все это — суеверия) представляется невыносимо редукционистским. Воздержаться от однозначных выводов — вот что самое трудное в этом деле, как и в других случаях одержимости, когда мертвые являются одним и ускользают от других [248]. Чтобы описать ситуацию, пережитую семьей Кеткар и задокументированную сначала мисс Кон, а затем Кэтлин Голдни, то есть отдать должное всей сложности того, что происходит между очевидцами и теми, о ком они говорят (работодатели Рамакришны, первая семья детей, ясновидцы и целители), нужно принять все позиции высказывающихся, не вставая ни на одну из них полностью и окончательно. Однако нельзя — и это очевидно — совершить какой-либо речевой акт, произнести или написать какой-либо текст (составить отчет в научное общество, написать книгу по антропологии или просто сказать: «Мертвые возвращаются»), нельзя даже наметить малейший осмысленный жест, не заняв при этом определенной позиции высказывания. Любое высказывание неизбежно связано с точкой зрения. Таким образом, задача антрополога, с которой блестяще справляется Жанна Фавре-Саада в своем классическом описании колдовства во французском Майенне [249], — перемещаться среди множества актов (речевых или иных), составляющих событие, наполняя собственный текст — рассказ о происходящем — все новыми красками за счет уникального вклада каждого участника.

Таким образом, этнографическая работа предполагает поиск таких описательных средств, которые позволят как можно дольше держать открытым пространство оценки, продлевать время исследования, чтобы не давать слишком поспешных заключений о сути событий, — иначе мы рискуем слишком быстро свести описание к той или иной позиции (это призрак / это суеверие). Если и существует некий повествовательный талант, на который в подобных случаях может претендовать этнограф, то это, безусловно, способность совмещать несовместимые возможные явления в мире, где они происходят, а точнее, в мире, который они сами своей противоречивостью и формируют. Ведь мертвые своим появлением, а в данном случае — своим настойчивым присутствием, неотвязно следуя из семьи в семью, из дома в дом, от человека к человеку, то и дело спутывают все карты. И если они — как призраки — выполняют некоторую работу, то она заключается в следующем: феномены в жизни Дамодара и его братьев подрывают базовое разделение понятий, которое структурировало реальность, и, разрушая его, выставляют это разделение напоказ.

Возьмем для примера оппозицию между суеверием и разумом: у подданных Британской империи эта оппозиция лежит в основе множества различий — «расовых» различий между изначально рациональными англичанами (при условии, что те образованны и психически здоровы) и по сути своей суеверными индийцами («как бы они ни были образованны на бумаге»); а также кастовых и классовых различий между просвещенной элитой (как доктор Кеткар) и отсталыми торговцами (вроде нанимателей Рамакришны). Через два года непрерывных явлений образованные англичане набираются «суеверных» идей, интеллектуалы начинают мыслить как лавочники; узы солидарности связывают англичан и индийцев, с одной стороны, и индийцев разных классов и каст — с другой; тогда как англичан одного круга (преподавателей и чиновников) или интеллектуалов, переживших разный опыт, вдруг разделяют мировоззренческие пропасти. Теперь понятия разумности и суеверия нуждаются в пересмотре.

Удивительно и то, что мертвые — в частности, через Дамодара — атакуют людей и объекты, которые символизируют обе стороны колониального разделения: не только вещества и предметы, типичные для британского образа жизни и имперской власти (лекарства, антисептики, сахарин, вакса, столовые приборы, игрушки и т. д.), но и индийских служителей культа, предлагающих услуги по изгнанию духов. Так, на протяжении всего 1928 года мисс Кон фиксирует в записях, что интенсивность феноменов возрастает, когда некий г-н Весейи приходит в дом читать мантры или пытается очистить жилище от незваных гостей, закапывая во дворе их ритуальные изображения [250]. Какое-то время успех будет сопутствовать католическим миссионерам, и Дамодар даже скажет, что он больше не нуждается ни в чьей помощи, потому что «Иисус поможет», но вскоре и их вмешательству придется положить конец — в итоге и оно ни к чему не приведет [251].

Биография Шридара Кеткара, написанная его супругой Шилавати, не затрагивает все еще, по-видимому, болезненную тему того загадочного периода; складывается впечатление, что феномены в конце концов сошли на нет и что ситуация разрешилась менее трагично, чем можно было в какой-то момент ожидать. Во всяком случае, на момент выхода книги Дамодар и Рамакришна были живы. Что важно, никто не связывает смерть доктора Кеткара с чередой трагедий, постигших первую семью детей. Маленькая Вера, которую странные явления все эти годы обходили стороной, стала взрослой женщиной. И все же г-жа Кеткар не может умолчать о том, как глубоко эти события ранили ее мужа, как пошатнулась его вера в собственный разум и способность управлять своим миром с помощью рассудка.

Он безгранично верил в собственную силу воли и работоспособность. Он жил с ощущением, что они не могут его подвести. И все же трагический день настал: он долго противостоял явлениям, которые принято называть «сверхъестественными», но так и не смог найти способа их обуздать, хоть и перепробовал все возможные решения — его вера рухнула. […] Он осознал, что люди — лишь куклы в руках более могущественной силы, способной превратить их в «болванов», презрительно играя с ними. Неудивительно, что его уверенность в себе рассыпалась в прах [252].

А что же Дамодар? Шилавати Кеткар умалчивает об этом (лишь намеком давая понять, что сын отдалился от них в конце 1930-х, незадолго до кончины отца). Между тем письмо Дж. Д. Дженкинса — автора первых статей 1928 года в Times of India, неизменно поддерживавшего семью во всех перипетиях, — несколько нарушает сложившуюся картину, представляя веру доктора Кеткара в «подлинность» событий совсем не такой твердой в тот момент, когда они, казалось, шли на убыль. В этом письме, адресованном Молли Голдни 20 августа 1930 года, мы читаем:

Теперь даже доктор Кеткар признает, что 50% феноменов не были подлинными, но решительно стоит на том, что оставшиеся 50% — настоящие. Я же оцениваю долю подлинных явлений в 1%, так что наше различие — лишь в цифрах, а не в качестве [253].

Игра в проценты — это всего лишь один из способов восстановить порядок вещей после потрясения, вызванного событиями, заново отстроить фундамент рухнувшей веры в рассудок. Подвести итоги, вновь установить разделение между суеверием и разумом, между природой (физическими явлениями, объяснимыми или нет) и культурой (предрассудками веры, индийской или иной), между реальным и вымышленным. Пятьдесят процентов или один — разница действительно лишь в пропорции: где прочертить границы в новой реальности, чтобы она лучше прежней структурировала мир, который нам открылся? [254] Для Дженкинса, как и для семьи Кеткар, речь идет о том, чтобы восстановить веру в обжитое пространство, залатать брешь, пробитую самой возможностью вторжения мертвецов, готовых преследовать нас своими фантомными обидами. Только вдумайтесь, какой переворот в сознании — помимо своей воли включить в картину мира хотя бы один процент прямого, бесконтрольного и неустранимого вмешательства мертвецов! Пресс-папье, которое катится само по себе. Один процент подлинного превышения над долей участия в этих действиях самих детей; это почти ничто — и все же нечто. Тонкая, но вместительная прослойка явственно различимой формы бытия.

Предлагаю вновь перенестись в Англию и рассмотреть еще один случай так называемого полтергейста, также взятый из архивов Общества психических исследований. Действие происходит в те же годы, что и история с семьей Кеткар, и на сей раз в центре событий оказывается Ева Брэкенбери, с которой мы уже мельком встречались в связи с Хетти Кон. Дело, которым она занимается, приводит ее в лондонский Вест-Энд, в театр «Адельфи» — хорошо известный зал в театральном квартале. Направляясь в гримерку молодой артистки по имени Джун, она, сказать по-честному, не ждет сенсаций, но все же надеется применить аналитические навыки, которых ждет от нее Общество психических исследований, взяв на место (оплачиваемое) младшего научного сотрудника. Дело происходит в марте 1928 года, и это второе расследование, доверенное ей в новой роли. Джун, молодая актриса и хористка, сейчас в моде, так что пресса проявляет пристальный интерес к странным звукам в гримерной, на которые она жалуется. Обычно это происходит в перерыве между спектаклями, когда она отдыхает в компании близких подруг — мисс Эдгар, артистки того же театра, и миссис Урц, с которой она недавно познакомилась во время поездки в Париж [255].

Джун слышит стук в разных концах комнаты — по мебели, в дверь (конечно же, за ней никого не оказывается), а также необъяснимый перезвон чайного сервиза и шелест цветочных букетов, расставленных за ширмой, где она переодевается. И особенно этот звук — он будит ее, когда ей случается задремать на своем диванчике: громкий резкий удар снизу и ощущение толчка, словно кто-то пнул диван ногой. В первый раз она решила, что одна из подруг, должно быть, неловко вытянула ногу во сне — но и та и другая сидели слишком далеко, чтобы достать до дивана. При всем том странности происходят только в присутствии обеих подруг — и никогда, если Джун в гримерке одна [256].

Управляющий театром, Г. К. Дж. Стивенс, обращается в Общество с просьбой прислать на место специалиста. Еве Брэкенбери сразу становится ясно, что того радует возможность получить на этом деле рекламу: ему отчаянно хочется, чтобы вышла история с привидением, которую подхватят газеты. Не успела она переступить порог гримерки Джун, как управляющий уже замышляет пресс-конференцию, где исследовательница сможет огласить свои выводы. Однако Брэкенбери видит это иначе: она хочет спокойно побеседовать с очевидцами, без участия прессы и без обязательств выдать результат (а уж тем более — это и так ясно — положительный результат). Быстро поняв, что сегодня ничего не выйдет, она уже думает о следующей встрече. Тем более что на месте ее ждет еще один неприятный сюрприз: едва войдя в театр, она нос к носу сталкивается с Гарри Прайсом [257].

Гарри Прайс тоже занимается исследованием феноменов психики; он состоит в Обществе, но его отношения с коллегами (в частности, с упомянутым выше Эриком Дингволлом) можно назвать скорее натянутыми. Чуть раньше, в 1925 году, он основал собственную, независимую и явно конкурирующую организацию — Национальную лабораторию психических исследований (National Laboratory of Psychical Research). Гарри Прайс (как, впрочем, и Дингволл) — бывший маг-иллюзионист, друг американца Гарри Гудини, с которым состоит в переписке. В области психических исследований он сделал себе имя на разоблачении некоторых «трюков», которые медиумы-мошенники используют для обмана публики: умение освобождаться от пут, будучи связанными, или, наоборот, играть на музыкальных инструментах (за занавесом) со связанными руками, переодевания для инсценировки призрачных явлений и т. п [258]. Прайс и Дингволл будут мериться в том, кто больше известных медиумов добавит в свою коллекцию трофеев, «демонстрируя» их жульнические приемы и вызывая ярость поклонников. Но этим их соперничество не ограничится: каждый будет поддерживать медиумов, чью «подлинность» ему придется отстаивать, яростно отбиваясь от обвинений в мошенничестве.

Пять лет прошло с тех пор, как в марте 1923 года Гарри Прайс взял под свое крыло молодую ясновидящую Стеллу К [259]. Прайс ревниво опекает свою протеже: в первые годы он создает вокруг нее «круг», участники которого подписывают с ним контракт о ежегодных взносах в фонд. Кроме того, договор содержал запрет на разглашение результатов сеансов без его согласия, равно как и на любое спонтанное вмешательство в процесс [260]. Стелла в основном демонстрировала физические феномены: температура в помещении, где проходил сеанс, незначительно снижалась, участники ощущали на коже легкое прохладное дуновение, от которого порой клонились стебли любимых ею цветов. Слышались стуки, передвигались предметы, изредка комнату озаряли короткие вспышки света [261] — феномены, порождаемые «физическими медиумами» (physical mediums), до странности похожи на проявления полтергейста. Со временем возможности Стеллы расширились до «спиритического» медиумизма (spiritual medium), и тогда она отдавала себя во власть духам, одалживая им свой голос.

Именно для этого она и отправляется с Прайсом в театр «Адельфи» тем вечером. Джун раздосадована: по недоразумению управляющий назначил встречи Брэкенбери и Прайсу на один и тот же час, вероятно, спутав их учреждения. Прайс проявляет великодушие, уступая место коллеге, — все равно сеанс, который он намерен провести, состоится позже, под покровом ночи. Оказывается, Брэкенбери и Прайс — давние знакомые и не всегда были в плохих отношениях. В 1926–1927 годах, еще до прихода в Общество, Ева вела с Прайсом — как и с Дингволлом — активную переписку, где они обсуждали сравнительные достоинства разных медиумов и способы их проверки. Но с тех пор как Ева заняла должность младшего научного сотрудника, они, кажется, все время путаются друг у друга под ногами, и каждый уверяет, что первым прознал о деле, в которое оба теперь вовлечены. Но в данном случае их подходы настолько различаются, что вполне могли бы дополнить друг друга.

В общем, Брэкенбери не видит смысла в медиумических сеансах: чего бы ей хотелось, так это побеседовать с Джун и ее подругами в привычной для них обстановке отдыха. Ей не с первого раза это удается: то их прерывают, то какая-нибудь из женщин не приходит на встречу. Наконец, 21 марта четыре женщины собираются в гримерке около половины седьмого — обычное время отдыха Джун. В камине горит огонь, и мало-помалу в комнате воцаряется тишина — все вопросы уже исчерпаны. Именно к этому и стремилась исследовательница, чьи усилия наконец вознаграждаются небольшим происшествием, которое наводит ее на возможную разгадку.

Когда Джун прилегла отдохнуть, мисс Эдгар устроилась в кресле возле ширмы, а я села рядом с ней. Она положила ноги на деревянный стул, и я обратила внимание на ее кожаные сандалии. Так, в тишине, прошло около получаса, и когда Джун, казалось, заснула, я отчетливо услышала странный звук, больше напоминавший тиканье, чем сухой стук, но слишком громкий и неровный для часов, карманных или настенных. Я разбудила Джун, и они вместе с мисс Эдгар подтвердили, что это был тот же звук, что и раньше, только приглушенный. […] Я заметила, что, когда мисс Эдгар снимала ноги с деревянного стула, звук смолкал, а когда клала обратно, появлялся снова; из чего я сделала заключение, что мисс Эдгар, сама того не замечая, слегка двигала ногами, и кожа сандалий, соприкасаясь с деревянным стулом, порождала то самое тиканье, которое они описывали как сухой стук, но которое в действительности не имело с ним ничего общего [262].

Как только звук под диваном — на самом деле не совсем такой, как описывали женщины, и не совсем из-под дивана — был выведен из области сверхъестественного (не более чем случайный скрип трения сандалий о дерево), Брэкенбери не составило труда объяснить все прочие составляющие этого «случая». Толчки, которые чувствовала Джун, словно кто-то пинает диван снизу? Просто пружины старого дивана — они иногда застревают в сдавленном состоянии и внезапно разжимаются. Беспричинный перезвон чайных чашек? Скорее всего, вибрации грузовиков, проезжающих по брусчатке Стрэнда. Шелест цветов в букетах? Не иначе как окно забыли закрыть. Стук в дверь, за которой пусто? Явно чья-то шутка — проходившего мимо капельдинера или одного из театральных озорников.

Таким образом, метод расследования Евы Брэкенбери работает через редукцию, последовательно разбирая на части элементы, которые очевидцы воспринимали как единое целое. Если каждому знаку гипотетического полтергейста или любого другого сверхъестественного явления можно найти простое объяснение, то, согласно принципу экономии мышления, его и следует выбрать. Даже если сложение всех этих частных объяснений явно не передает цельности коллективного опыта, о котором говорят очевидцы, и даже если это означает признать их всех идиотами. И какая, в сущности, разница — тот ли стук и оттуда ли доносится; что за важность, если так и осталось загадкой, почему толчок из-под дивана и звук удара всегда совпадают; не говоря уже о том, что Джун прекрасно знает, как грохочет грузовик по мостовой и как шуршит в цветах сквозняк… Если феномен можно разложить на простую сумму составляющих его элементов, то, по мнению Брэкенбери, незачем продолжать считать его целостным. Иначе говоря, если нечто можно разобрать на части, значит, оно не единое и тем более не самостоятельное явление.

Стратегия исследования, в которой Гарри Прайс предполагает задействовать Стеллу, напротив, работает по принципу амплификации. В соответствии с этим подходом, чтобы доказать реальность некоего феномена, нужно сделать его более осязаемым — и посмотреть, устоит ли он, сохранит ли целостность по мере придания ему все более конкретной формы. Иными словами, что произойдет, если пойти по следу, на который, судя по всему, указывают все знаки: какая сущность предстанет перед нами в конце пути?

Впрочем, не будем переоценивать Гарри Прайса. И хотя он открещивается от этого при любой возможности [263], его стратегия, кроме всего и, возможно, прежде всего, — это работа на публику (разве сами средства информации не служат в этом отношении частью механизма амплификации?). Уже в те годы, а тем более после его нашумевшего расследования в доме священника в Борли (безжалостно раскритикованном Обществом), который в своей книге 1940 года он назовет «самым населенным привидениями домом в Англии» [264], Гарри Прайс живет на доходы от лекций и публикаций, где предстает этаким героическим охотником за привидениями или грозой медиумов-аферистов. Журналисты знают Прайса и ценят сенсационный размах, который приобретает любое дело с его участием; этот взаимовыгодный альянс будет служить ему всю карьеру, хотя он с упорством — в многочисленных письмах и журнальных статьях — отстаивает свою научную репутацию и образ служителя истины. Сдержанной и педантичной Еве Брэкенбери каждый раз придется расплачиваться за его докучливое участие во всех громких делах о полтергейсте, которые ей доведется расследовать с 1928 по 1930 год.

И все же театральные эффекты, на которые рассчитывает Гарри Прайс, чтобы поразить прессу, порой дают осечку — даже (а может быть, в особенности?) на сцене варьете… Тут призраки не особенно склонны к сотрудничеству. Однако в тот вечер поначалу все идет хорошо: Прайс и Стелла располагаются в гримерной Джун. За большим столом, специально по такому случаю принесенным в гримерную, собираются управляющий, актрисы и актеры, счастливые журналисты (в кои-то веки их допустили на сеанс) и даже Ева Брэкенбери, которой позволили остаться, а кроме того, ясновидящая по имени Леди Муни (скорее всего, псевдоним). Зал освещен красным светом, словно лаборатория фотографа, — в 1920-х еще сохранялось интуитивное представление о связи между химией фотопроцесса и способностью фиксировать привидения.

Призрака ждут: участники сеанса почти уверены, что сегодня им явится вполне конкретный покойник. Брэкенбери не придала этой истории значения, настолько она показалась ей несущественной (разве что указывала на легковерие очевидцев), но тридцать лет назад в театре случилась громкая трагедия, до сих пор будоражащая умы. Уильям Террис, кумир лондонской публики конца XIX века, блистал в костюмированных ролях, особенно в пьесах плаща и шпаги (его Робин Гуда вспоминают по сей день), и слыл звездой елизаветинского театра. 16 декабря 1897 года он был заколот кинжалом прямо на ступеньках у входа. Убийца — Ричард Арчер Принс, другой актер, которого Террис одно время опекал, но тот необузданными приступами ярости пустил собственную карьеру под откос. Уильяма Терриса перенесли в театр, в одну из гримерных, но рана оказалась смертельной [265]. Джун уверена, что он скончался именно в ее гримерке; по другим версиям, это была гримерка его подруги, тоже актрисы, — по вечерам перед уходом он стучал к ней в дверь, приглашая составить компанию.

Устроившись за столом в полумраке комнаты, пока Гарри Прайс торжественно произносит вступительную речь, а Стелла демонстрирует признаки погружения в транс, участники с радостным волнением предвкушают вечер общения с миром мертвых. Первый этап сеанса не разочаровывает собравшихся: участникам является «связной» (англ. control) Стеллы — дух эксцентричной итальянки семнадцати лет по имени Пальма, говорящей по-английски с характерным акцентом, выдающим ее происхождение. «Духи-связные» выступают модераторами спиритических сеансов: они первыми входят в контакт с аудиторией и, если требуется, собирают запросы тех, кто пришел по конкретному делу или ищет встречи с определенным умершим. Прежде всего, они управляют очередностью духов, которым предстоит вселиться в медиума, и периодически возвращаются, задавая сеансу ритм и представляя собравшимся бестелесных существ, готовых взять слово.

Как правило, «связные» — это первые духи, с которыми медиуму удалось войти в контакт, но со временем он может их менять. Часто они являют собой альтер эго самого медиума, будь то в гендерном отношении (медиум и его «связной» разного пола или очень по-разному выражают одну гендерную идентичность) или в культурно-расовом («связные» нередко предстают экзотическими персонажами, говорящими с более или менее правдоподобным акцентом, а то и вовсе на малоизвестных языках). Пальма выступает в роли «связной» Стеллы с первого сеанса, сопровождая свои появления рядом физических феноменов. Не скупится она и в этот вечер. Присутствующие в восторге: стол подрагивает, слышен перезвон колокольчиков (спрятанных в ажурных, но недоступных шкатулках), звучит гитара, стоящая в другом конце комнаты, по коже скользнула легкая волна прохлады. Гарри Прайс замеряет температуру, и она, вопреки ожиданиям, не растет от скопления людей в гримерке, а наоборот — слегка понижается. Все идет по плану.

Вот только Уильям Террис не желает являться. Несмотря на объявления Прайса и призывы собравшихся, несмотря на готовность Пальмы встретить дух и успех первых этапов того, что должно было стать гвоздем программы, покойный актер так и не выходит на сцену. Громкий треск откуда-то из-за зеркала на мгновение возрождает надежду. Джун и миссис Урц, кажется, узнают тот самый пресловутый звук (нечто между тиканьем и резким скрипом — любопытная разница в слуховом восприятии!), все замирают в ожидании Уильяма Терриса. Но нет. Ясновидящая и миссис Урц временами замечают в воздухе бледные очертания, однако никто не придает этому значения, и никакого значимого контакта с призраком так и не происходит.

Это не тот случай, когда неудачу можно списать на скептически настроенную публику (даже Брэкенбери безропотно включилась в процесс) и тем более на чрезмерный контроль за ходом сеанса. Исследовательница сетует: обычно во время сеансов по обе стороны от медиума сидят независимые участники — они следят за каждым его движением и особенно за тем, не творится ли под столом чего-либо, что могло бы ускользнуть от внимания публики. На сей раз это Гарри Прайс и Джун — главные заинтересованные лица всей истории. Иными словами, даже при самых благоприятных условиях (а это как раз тот самый случай) мертвые не всегда являются по требованию.

Что и говорить — журналисты разочарованы, но радуются возможности позубоскалить над провальным свиданием с потусторонним: уже наутро в Daily Sketch появляется заметка с ироничным заголовком «Ветреный дух» [266], а днем позже Morning Post публикует более обстоятельный отчет о событиях.

Однако дух господина Терриса, похоже, не испытывал ни малейшей склонности к полуночным блужданиям в обществе итальянских дам по имени Палмер [sic] и мудро решил не вставать. Палмер же, напротив, была в превосходной форме и любезно выполняла разнообразные действия всякий раз, как ее об этом просили. […] Признаюсь откровенно и даже рискуя прослыть закоренелым скептиком, меня это не впечатлило [267].

Это не единственный известный антропологам случай, когда ритуал «дает осечку» из-за неявки вызываемой сущности [268]. Чаще всего это происходит, когда служителям культа не удается убедить свою аудиторию в присутствии умершего или божества, которого они были уполномочены вызвать [269]. Публичные разоблачения «лжемедиумов» Прайсом, Дингволлом или Гудини — это в некоторой степени провалившиеся ритуалы, когда так называемое явление покойника оказывается при ближайшем рассмотрении просто ловким трюком. Вся конструкция внезапно рушится на глазах у публики, зачастую настолько приверженной медиумизму, что она отказывается признавать очевидные доказательства — известно, что в разгар спиритизма в Англии скептиков-изобличителей «изгоняют с сеанса» [270] чаще, чем медиумов. С провалившимся сеансом в «Адельфи» все иначе. Эта история показывает: недостаточно просто верить в успех. Мертвых не всегда удается взять из ниоткуда даже тем, кто этого отчаянно желает.

Вполне возможно, что провал Стеллы предвосхищает ее решение оставить занятия медиумизмом, которое она примет в том же году — не исключено, что между этими двумя событиями есть прямая связь. Однако можно взглянуть на это и иначе: несмотря на ехидство прессы, в этом деле Стелла показала себя как медиум высшего класса. И даже странно, что сама Ева Брэкенбери так не считает (в своем отчете она не щедра на похвалы в адрес Стеллы), ведь отрицательный результат сеанса совпадает с ее собственным выводом, словно подтверждая, что призрак Уильяма Терриса тут действительно ни при чем. В данном случае редукционистский подход Брэкенбери и принцип амплификации Прайса приводят к одному результату: призраков в этой истории попросту нет. Иначе говоря, если призраки не всегда могут сопротивляться скептической деконструкции, то и создать их на пустом месте, или даже из скудных намеков, тоже невозможно. Их способ существования вынуждает живых балансировать на тонкой грани: нельзя вызвать призраков из пустоты, но и отмахнуться от их навязчивого присутствия не получается. Как самостоятельные сущности, они порой охотно позволяют придавать себе нужный вид, но с той же легкостью подбрасывают сюрпризы и разочарования всем, кто считает, что ему дано выдумывать или отрицать их. Видеть в умерших собеседников — или отрицать эту возможность — означает для свидетеля их появлений (или их отказов являться) постоянно находиться где-то между верой в то, что они есть (увы! — случаются разочарования), и убежденностью в том, что их не существует (увы! — иногда и тут возникают сомнения). Это пространство субъектности мертвых — вот та пойма, которую самым причудливым образом заполняют призраки, выходя из берегов: онтологическая непредсказуемость — их обитель, неопределенность — уникальный стиль.

Заключительный сюжет, который я предлагаю рассмотреть в этой главе, возвращает нас в столицу Монголии Улан-Батор, где живет мужчина по имени Дэмбэрэл со своими детьми и внуками. История Дэмбэрэла — это рассказ о ритуале с двойным дном [271]. С одной стороны, понятный обряд очищения и подношения духам предков, с другой — какофония угроз и ругани, извергаемых совершенно безжалостными призраками. Дэмбэрэл — бурят по происхождению (см. главу 3), живет на окраине города в доме с небольшим огороженным участком. Он заказал шаманке Батмөнх, тоже бурятке, обряд «восстановления», чтобы справиться с чередой мелких неудач, главным образом денежных: подобно многим жителям монгольских городов в конце двухтысячных, когда страна все еще приходила в себя после посткоммунистического «перехода», Дэмбэрэл и его домочадцы с трудом находили себе источник надежного дохода. В перенаселенном городе (около половины населения Монголии теснится в столице, а кварталы юрт на окраинах разрастаются и уплотняются на глазах), где траты почти так же непредсказуемы, как и заработки, обвинения в колдовстве цветут пышным цветом; каждый чувствует себя потенциальной жертвой зависти и нереализованных амбиций соседа.

Итак, задача Батмөнх — закрыть «дверь расходов» (гарцын үүд), призвать «благополучие» (буян хишиг) в дом и — главное — избавить домашних от всей бытовой «скверны» (бузар), которая могла пристать к ним в житейских делах. Однако шаманка, кажется, считает, что все серьезно. Она впервые проводит ритуал в доме Дэмбэрэла; обычный обряд «очищения» (ариутгал) и «защиты» (хамгаалалт) домочадцев, которым обходятся в подобных случаях, ей кажется недостаточным. Перво-наперво она намерена воспользоваться случаем, чтобы принести жертву предкам семьи, оставшимся в горах и лесах «родины» бурят по ту сторону озера Байкал в Южной Сибири. Буряты — народ-изгнанник, дважды пострадавший от репрессий коммунистического режима. Сначала их оторвала от корней революция, которой они сопротивлялись в годы Гражданской войны и которая после победы большевиков все-таки вынудила их искать убежища в Монголии. А затем, в 1930-х, жестокие репрессии отняли у бурят, как и у всего монгольского населения, память предков [272].

Таким образом, буряты ощущают себя отрезанными от родной земли и от памяти поколений; они врачуют эту двойную рану подношениями, непосредственно адресованными духам земли, которую им пришлось оставить. Вот для чего Батмөнх велела вкопать во дворе березовые ветви — импровизированные деревья. На ветках завязаны ленты из ткани: голубой и белой — символы неба или желтой и красной — символы лесного зверья, а также пучки овечьей шерсти. Перед ними уже разложены дары из молока, чая, конфет, алкоголя и толченого можжевельника, а кроме того, рядом привязан белый барашек — бедолага, конечно, не догадывается, что его ждет участь главной жертвы.

Когда мы прибываем на место, черная коза уже зарезана: голова и потроха разложены на такой же черной ткани, расстеленной на земле между кухней (где женщины хлопочут, готовя чай и угощение, которое подадут после церемонии собравшимся) и гостиной, откуда Батмөнх руководит порядком этапов ритуала. Рядом с останками козы тлеет можжевеловый порошок, обволакивая присутствующих густым дымом. Если белого барана жертвуют предкам из бурятской земли, то черная коза, как его антипод, используется для очистительного этапа церемонии. Ближе к вечеру наступает момент, когда взаимодействие Батмөнх с вселившимися в нее духами достигает высшей точки: участникам церемонии раздают шприцы — каждый берет у себя немного крови, которую затем впрыскивают в потроха животного. Все это быстро заворачивается в черную ткань, и двое-трое мужчин уносят сверток подальше, чтобы выбросить на первую свалку.

Считается, что участники обряда очищены таким образом от «скверны», и во дворе начинается шествие вокруг миниатюрных деревьев, к которому ненадолго присоединяется Батмөнх. Описывая круги вокруг символического изображения бурятской «родины», участники совершают возлияния молоком и спиртным, а Дэмбэрэл трижды подбрасывает пиалу в воздух: если пиала падает на землю дном вниз, это хорошее предзнаменование и предки приняли жертву, если же перевернется — действие следует повторить. Пиала три раза ложится дном вниз: Дэмбэрэл падает ниц перед деревьями, подбирает пиалу и возвращается в дом, чтобы зарезать барана. Тушу свежуют и разделывают, потроха отправляют вариться — это угощение для предков. Дэмбэрэл в последний раз бросает пиалу, она падает правильно — подношения закончены, жертва принята, все, кажется, прошло удачно.

Однако внутри, в беседах с духами, которые ведутся через Батмөнх, рисуется иная картина. В гостиной творится неразбериха. Не все духи, по очереди говорящие устами шаманки, — желанные гости; некоторых, если честно, и вовсе не звали. «Вселение» (буух) духа-онгон в тело шаманки всегда следует одному и тому же сценарию, который может распознать любой из собравшихся, даже если он не знаком с подобными практиками. Батмөнх с помощью сына, взявшего на себя роль ассистента, надевает элементы костюма — тяжелые накидки, увешанные бубенчиками и пестрыми лоскутами, головные уборы, скрывающие глаза и увенчанные символами, прямо или косвенно связанными с различными известными духами; весь этот причудливый гардероб разложен на диване в гостиной, словно в музее. Затем она бьет в свой бубен — всего несколько ударов, слишком мало, чтобы сложился ритм, — ловко подпрыгивая с ноги на ногу. Остановившись лицом к собравшимся, она затягивает народную песню, которую те подхватывают после первых же строк, — и вдруг резко прерывает их оглушительным «мэндээ!» («здравствуйте!»), обращенным в сторону от публики. Мгновенно воцаряется тишина, дух, «сошедший» в шаманку, представляется собравшимся и называет свою этническую принадлежность.

После каждого такого знакомства ассистент усаживает шаманку и предлагает ей чай — как любому гостю. Дух, как правило, отказывается — довольно комично — и требует чего-то покрепче. Настояв на том, чтобы он все же выпил свою первую пиалу чая, ассистент подносит духу чарку спиртного, и тот залпом опрокидывает ее. Завязывается беседа духа с домочадцами: сын шаманки «переводит» не всегда разборчивые слова, которые произносит его мать, а иногда и сам отвечает вместо Батмөнх на повторяющиеся вопросы. Но если очевидная последовательность изгнания «козы отпущения» и принесения в жертву белого барана представляла собой ясный и целесообразный порядок действий, простую и гармоничную сюжетную дугу, то диалог с духами, напротив, идет тяжело, даже мучительно, ибо те изощренно глумятся над Дэмбэрэлом и его семьей. И даже хуже — если успех обряда вселил в домочадцев надежду на то, что все идет как надо и беды их скоро закончатся, то мертвые голосом шаманки заявляют, что положение семьи вряд ли изменится в лучшую сторону.

Первыми сходят шаманские предки Батмөнх, те, что ручаются за ее компетенции и являются на каждый сеанс, чтобы объяснить, чему подвергают себя страждущие, передать последние новости из загробного мира или даже высказать свое мнение о прошлых действиях ритуалистки. Они чем-то похожи на духов-«связных» медиумов в спиритизме, хоть и не выражают свою природную инаковость через этническую экзотику или гендерную роль, диссонирующую с образом того, кто дает им голос. В нашем случае, как и во всем монгольском шаманизме, эти духи — предки самой шаманки: они принадлежат к той же этнической группе, и даже когда они иного пола, а такое случается, это едва ли сказывается на характере их проявления. Инаковость этих духов проявляется по-другому — через историческую дистанцию, легко заметную в том, как они говорят и чему удивляются: они используют архаичные выражения, которым участники обряда тоже должны научиться, и спрашивают горожан, почему в доме не разведен огонь или почему у семьи нет скота. Обычно эти вопросы берет на себя ассистент: с понимающей чуть лукавой улыбкой, опуская утомительные подробности, — по сути, обходя тему, словно в разговоре с очень старым человеком, которого уже не надеются чему-либо научить, — он описывает условия городской жизни современных монголов.

Однако в этот день в доме Дэмбэрэла и речи не идет о добродушии и ностальгии. Духи, один за другим вселяющиеся в Батмөнх, внушают собравшимся тревогу: они сообщают, что семью не просто сглазили — любой горожанин в Улан-Баторе знает, что нужно остерегаться дурного глаза, — а навели на нее тяжелую порчу. Прямо как майеннский заклинатель, чьи сеансы описала [273] Жанна Фавре-Саада и который сурово возглашает приходящим, что те не просто «под влиянием», а что на них «направлен удар» и что им «смерти желают», духи Батмөнх заявляют (вразрез с очистительным ритуалом, который разворачивается одновременно с этими беседами), что лечение будет куда сложнее, чем предполагалось.

Первых духов сменяют новые, в порядке, который сложно отследить; и никто уже не понимает, принадлежат ли они к обычным спутникам Батмөнх или это духи-самозванцы. Являются, например, умершие шаманы других народностей, не питающих к бурятам особой симпатии. «Буряты злы, только и делают, что колдуют друг против друга!» — вот что, по сути, говорят духи дербетов, баятов и узумчинов Дэмбэрэлу, каждый раз настойчиво требуя, чтобы он назвал свое происхождение. При этом духи то и дело ошибаются, как бы невзначай: «Дэмбэрэл, ты хотгойд?» — «Нет, бурят», — отвечает тот с нарастающей усталостью в голосе после каждого грубого оклика очередного мертвеца. «Ты — Дэмбэрэл? Гляди-ка, я думал, ты уже помер…» Обстановка откровенно тягостная, духи путаются в словах, переходят на непонятный язык, Дэмбэрэл в полной растерянности:

Сын Шимед Аравслын. Проклятие косматого деда. Нечто, явившееся из земли Царя Петра. Восемьдесят тысяч рублей, положи их себе в карман (шаманка протягивает руку, словно передавая что-то Дэмбэрэлу, тот делает вид, что берет). Пять динаров, сбереги их.

С появлением следующей группы мертвецов сеанс омрачается еще больше. Они также представляются шаманами прошлого, но это уже не предки Батмөнх: на сей раз это бывшие заключенные расположенной неподалеку тюрьмы Ганц Худаг, мрачного символа коммунистических репрессий, где содержали и пытали противников режима. Иными словами, шаманы — жертвы антирелигиозных кампаний, которые устами шаманки сообщают, что не покидают дом Дэмбэрэла с тех самых пор, как он здесь поселился. Это не вызывает у духов — ни этих, ни следующих — ни капли сочувствия, они лишь соревнуются в зубоскальстве: «Вот ведь скотина безмозглая! Подумать только — поселиться на костях!»

Он-то рассчитывал на ритуал, который очистит дом от мелкой скверны, а в его гостиной мертвецы толкаются локтями, чтобы сообщить ему, что семье угрожают призраки политических заключенных! И в тот самый момент, как жертвенный обряд, казалось, устанавливает новую, целительную связь с далекой бурятской родиной, духи наперебой язвят, пророча Дэмбэрэлу, что покой в изгнании ему не светит: «На какое счастье ты надеешься вдали от родины?» И неважно, какую дистанцию они установили между собой и чистками, от которых бежали через монгольскую границу, — репрессии неотвратимо настигают бурят, в данном случае Дэмбэрэла и его семью: даже в маленьком домашнем мире их преследуют жертвы расправ, с которыми бурятский народ сталкивался на протяжении истории куда чаще, чем любой другой в Монголии. «Ваша судьба — будто опрокинутый котел», — веско заключает дух, и в его голосе нет ни сочувствия, ни насмешки.

Обряд завершится, так и не разрешив глубокого противоречия между заявлениями духов и жертвенной церемонией: он до конца сохранит свою совершенную двойственность. Каждый из собравшихся, вероятно, сделал свой выбор в ту или иную сторону: что бы духи ни говорили, а подношение было принято (нас ждет процветание), или — чем бы ни закончилось жертвоприношение, духи нас прокляли (благополучия нам не видать). Однако вопрос о намерениях самой посредницы остается открытым. Какова же была ее цель, когда она предложила столь противоречивый ритуальный протокол, и главное, почему не попыталась разрешить это противоречие в конце обряда?

Как в случае с Дамодаром и его братом, можно поискать ее интерес в том, чтобы ритуал не принес очевидного решения проблем Дэмбэрэлу и его домашним или даже породил тревоги, которых у них явно не было. Давая им понять, что быть бурятом — даже если жертвы приняты адресатом — значит брать на себя бремя прошлого и понимать свою судьбу как опрокинутый котел, Батмөнх обеспечивает себе постоянную клиентуру. Семьи, которые вынуждены постоянно обращаться к ней, чтобы улучшить положение, которое в принципе невозможно полностью исправить. Однако — как в случае с Дамодаром и его братом — это объяснение не кажется исчерпывающим. Дело в том, что Батмөнх — женщина преклонных лет, и вскоре после обряда у Дэмбэрэла она объявит о завершении своей шаманской деятельности. При этом она заметит, что считает данный обряд большим успехом и что семья теперь свободна от необходимости совершать столь крупные жертвоприношения на десятилетия вперед.

Таким образом, наиболее верное толкование этого обряда может оказаться и самым нравственным: пожалуй, следует признать за Батмөнх несомненное дарование и не искушать себя подозрениями, что она дает своим меркантильным интересам космологическое выражение. Талант, закаленный опытом, — оставлять мертвым пространство для существования. Не отказываясь от ритуала очищения и жертвоприношения, где предкам положено отвечать на запросы потомков, оставаясь в рамках сугубо практического протокола взаимодействия (например, к ним обращаются через подбрасывание пиалы, и вопрос повторяется до тех пор, пока не будет получен нужный ответ), Батмөнх предусмотрительно оставила свободное место — на случай, если им станет тесно в этих рамках. Нечто вроде буферной зоны, где они могут возникать неожиданно, не по сценарию и подчас не ко времени, в противоход всему остальному и даже самому жертвоприношению, которое, впрочем, благодаря этому идет по заведенному порядку. Следовательно, уловка Батмөнх состояла в том, чтобы позволить мертвым являться на собственных условиях — возможно, хаотично, но, вероятно, не всегда столь разрушительно, как у Дэмбэрэла, — и тем вернее при этом устанавливать рамки, в которых они призваны сопровождать земное существование живых, исключительно в интересах последних.

Дамодару, Джун и Дэмбэрэлу приходится полагаться на Молли, Стеллу и Батмөнх как на посредников в общении с мертвыми, которых они хотели бы держать на расстоянии (в случае Дамодара), которые долго заставляют себя упрашивать (в случае Джун) или которые предстают в совершенно неожиданном облике (в случае Дэмбэрэла). Эти эксперты по сверхъестественному — исследовательница-скептик, медиум и бурятская шаманка — отличаются способностью называть вещи своими именами: кошку — кошкой, призрака — призраком, иллюзию — иллюзией. Но и они не свободны в своих действиях. Во всех трех историях мы видим, как им приходится считаться с реальностью, которую лишь они способны установить, но не вольны управлять ею по своей прихоти.

Молли стремится заставить Дамодара признать ответственность за хаос в семье, но напрасно она представляет свои доводы господину Кеткару, раздевая перед ним мальчика для пущей убедительности, — умершие, которых видит ребенок, как до того их видели мачеха и мать, продолжают орудовать в доме. Стелла, хоть и снискала известность умением воплощать незримые силы мира, не может из воздуха создавать сущности, чья материальность слишком зыбка для обратившихся к ней заказчиков. Что же касается Батмөнх, самой опытной из них в искусстве посмертных переговоров, она умеет выделять призракам особое пространство, где те свободны частично ускользать из-под ее контроля (тем самым гарантируя, что проводимый параллельно жертвенный обряд направит волю предков Дэмбэрэла в интересах его домочадцев).

Если мертвые ведут свое неуместное существование, то это происходит не по воле медиумов и прочих специалистов, уполномоченных определять правила их бытия, но и не вопреки им. Роль и задача Молли, Стеллы и Батмөнх — очерчивать круг доступного живым опыта. Их долг — пересматривать границы реальности, то отдаляя, то приближая их к повседневному опыту современников. Но, с одной стороны, эти границы нельзя прописать в правилах, они неотделимы от мира, который должны упорядочить, а с другой — нет никаких гарантий, что им удастся долго сдерживать всю полноту происходящего. В мелочах, все же ускользающих от внимания скептически настроенной исследовательницы, в немой тишине, повисшей вместо обещанного сеансом гвалта, или в неистовой брани незваных призраков, нагрянувших в гостиную, самые чуткие среди живых — самые спокойные, самые тревожные и, конечно, мечтатели — может быть, различат, словно из далеких краев, слабое эхо голосов тех, кого больше нет, но кто все-таки существует.

211 Ibid., p. 43–44.

209 Vinciane Despret, Au bonheur des morts, op. cit.Gillian Bennett (Gillian Bennett, Alas, Poor Ghost! Traditions of Belief in Story and Discourse, Logan, Utah State University Press, 1999) l’avait précédée dans cette tâche.

210 Vinciane Despret, Au bonheur des morts, op. cit., p. 185–186.

272 Manduhai Buyandelger, Tragic Spirits, op. cit.

273 Jeanne Favret-Saada, Les Mots, la Mort, les Sorts, op. cit., p. 23, 254; Jeanne Favret-Saada, Désorceler, Paris, Éd. de L’Olivier, 2009, p. 91.

271 Первое описание этого ритуала было опубликовано на английском языке в соавторстве с Батчимэг Самбалхундэв: Grégory Delaplace et Batchimeg Sambalkhundev, «Establishing Mutual Misunderstanding: A Buryat Shamanic Ritual in Ulaanbaatar», Journal of The Royal Anthropological Institute, vol. 20, no 4, décembre 2014, p. 617–634.

265 Foulkes, Richard. «Terriss, William». Oxford Dictionary of National Biography.

266 Anonyme, «A Disobliging Spirit», Daily Sketch, 15 mars 1928.

263 Harry Price, «Lettre à Everard Fielding», op. cit.

264 Harry Price, The Most Haunted House in England. Ten Years’ Investigation of Borley Rectory, Londres, Longmans, Green, and Co, 1940.

269 Edward Schieffelin, «On Failure and Performance. Throwing The Medium out of The Seance», op. cit.

270 Id.

267 Anonyme, «Seance in Theatre Dressing Room», Morning Post, 16 mars 1928.

268 Ute Hüsken (éd.), When Rituals Go Wrong. Mistakes, Failure and The Dyna mics of Ritual, Leiden/Boston, Brill, 2007.

262 Eve Brackenbury, «Adelphi Theatre Case (June)», art. cité, p. 5–6.

260 Harry Price, «Rules for Regulating Stella C. Research Sittings», Papers relating to psychical research, Reports and statements, HPC/3A/1, n. d.

261 Harry Price, «Stella C. A Record of Thirteen Sittings for Thermo-Psychic and Other Experiments», The Journal of The American Society for Psychical Research, vol. 18, no 5, 1924, p. 305–361.

254 Luc Boltanski, «L’inquiétude sur ce qui est. Pratique, confirmation et critique comme modalités du traitement social de l’incertitude», Cahiers d’anthropologie sociale, 2009, p. 163–179.

255 Eve Brackenbury, «Adelphi Theatre Case (June)», Archives de la Society for Psychical Research, Research Files, Hauntings and Poltergeists, cas P22, 1928.

252 Shilavati Ketkar, Look Back With Me. Memories of Dr Shridar Vyankatesh Ketkar, op. cit., p. 147.

253 J. D. Jenkins, «Lettre à Mme Goldney», Archives de la Society for Psychical Research, Research Files, Hauntings and Poltergeists, cas P36, 1930, выделено автором.

258 Harry Price, «Some Favorite Tricks of Famous Mediums», Papers relating to psychical research, Lectures, HPC/2/1, 1928.

259 Ее полное имя — Стелла Крэншоу, однако в то время оно публично не называлось. Медсестра по профессии, она знакомится с Прайсом в поезде и попадает в центр внимания публики, оставаясь на виду до 1928 года, когда выйдет замуж и откажется продолжать сеансы. John G. Melton (éd.), Encyclopedia of Occultism and Parapsychology, 5e éd., Détroit, Gale Group, 2001, p. 1491.

256 Ibid., p. 2–3.

257 Ibid., p. 1–2; Harry Price, «Lettre à Everard Fielding», Papers relating to psychical research, correspondance, HPC/4A/30, 1928, p. 2–3.

251 Ibid., p. 52, 56.

249 Jeanne Favret-Saada, Les Mots, la Mort, les Sorts, op. cit.

250 Hetty Kohn, «A Record of The Preternatural Events Witnessed in Poona 1927/1928», art. cité, p. 43.

243 Beth A. Robertson, Science of The Seance. Transnational Networks and Gendered Bodies in The Study of Psychic Phenomena, 1918–40, Vancouver-Toronto, University of British Columbia Press, 2016, p. 20–48.

244 Molly Goldney, «Confidential Report on Damodar Ketkar, Poona: Adopted Son of Dr Ketkar. Alleged Poltergeist», art. cité, p. 5–12.

242 Pour une synthèse, voir par exemple Alan Gauld et Tony Cornell, Poltergeists, Hove, White Crow Books, 1979.

247 Molly Goldney, «Confidential Report on Damodar Ketkar, Poona: Adopted Son of Dr Ketkar. Alleged Poltergeist», art. cité, p. 11–12; Molly Goldney, «Lettre à Eve Brackenbury», art. cité, p. 2–3.

248 Grégory Delaplace, Les Intelligences particulières, op. cit., и особенно предисловие Венсиан Деспре.

245 Ibid., p. 12–13.

246 Molly Goldney, «Lettre à Eve Brackenbury», 1929, p. 2.

240 Henry W. Sidgwick, «President’s Address», Proceedings of The Society for Psychical Research, vol. 1, no1, 1882, p. 7–12.

241 Arthur Conan Doyle, The History of Spiritualism, Londres-New York-Toronto-Melbourne, Cassel and Company, 1926, vol. 2, p. 55, 86; Eric Dingwall, How to Go to a Medium, Londres, Kegan Paul Trench, 1927.

238 Donald J. West, Gay Life, Straight Work, Londres, Paradise Press, 2012, p. 23.

239 Id.; Grégory Delaplace, Les Intelligences particulières, op. cit., p. 29.

232 Ibid., p. 15–16.

233 Ibid., p. 42–43.

236 Ibid., p. 54; Molly Goldney, «Confidential Report on Damodar Ketkar, Poona: Adopted Son of Dr Ketkar. Alleged Poltergeist», art. cité, p. 3, 7.

237 Molly Goldney, «Confidential Report on Damodar Ketkar, Poona: Adopted Son of Dr Ketkar. Alleged Poltergeist».

234 Ibid., p. III–IV.

235 Ibid., p. 45.

229 Ibid., p. 5–8.

230 Ibid., p. 10–11.

227 Ibid., p. 3–4.

228 Ibid., p. 4–5.

231 Ibid., p. 11–12.

222 Hetty Kohn, «A Record of The Preternatural Events Witnessed in Poona 1927/1928», art. cit., p. 1; M. Goldney, «Confidential report on Damodar Ketkar, Poona: Adopted Son of Dr Ketkar. Alleged Poltergeist», Archives de la Society for Psychical Research, Research Files, Hauntings and Poltergeists, cas P36, 1929, p. 1–3.

225 Id.

226 Ibid., p. 2–3.

223 Hetty Kohn, «A Record of The Preternatural Events Witnessed in Poona 1927/1928», op. cit., p. 1.

224 Ibid., p. 2.

218 Id.

219 Hetty Kohn, «A Record of The Preternatural Events Witnessed in Poona 1927/1928», Archives de la Society for Psychical Research, Research Files, Hauntings and Poltergeists, cas P36, 1929.

216 Thomas Laqueur, Le Travail des morts, op. cit.

217 Shilavati Ketkar, Look Back With Me. Memories of Dr Shridar Vyankatesh Ketkar, Calcutta, Writers Worskhop, 1990. От всей души благодарю Адила Хана, который поделился со мной этим источником, найденным уже в конце моей работы и, судя по всему, представленным в Европе в единственном экземпляре, который хранится в Британской библиотеке в Лондоне.

220 Shilavati Ketkar, Look Back With Me. Memories of Dr Shridar Vyankatesh Ketkar, op. cit., p. 94.

221 Ibid., p. 94–97.

214 Alban Bensa et Éric Fassin, «Les sciences sociales face à l’événement», Terrain, no38, 1er mars 2002, p. 5–20; Veena Das, Critical Event: An Anthropological Perspective on Contemporary India, Delhi, Oxford University Press, 2004. Voir aussi Grégory Delaplace, «Les fantômes sont des choses qui arrivent: surgissement des morts et apparitions spectrales», Terrain, no 69, 24 avril 2018, p. 4–23.

215 Вероятно, точнее всего проблему «создания присутствия» обозначил Эдвард Шиффелин в тексте 1996 года (Edward Schieffelin, «On Failure and Performance. Throwing The Medium out of The Seance», в Carol Laderman et Marina Roseman (éd.), The Performance of Healing, New York, Routledge, 1996, p. 59–89), описав это как «возникновение»: «[…] в первом приближении мы могли бы сказать, что возникновение — это то, что происходит в силу самого действа. Это напоминает необратимое изменение в качестве опыта, в системе или в состоянии участников, происходящее, пока действо «работает». Это тот аспект социально созданной реальности, который нельзя свести к одной-единственной составляющей — тексту, структуре или символической манипуляции» (p. 64).

212 Vinciane Despret, «Enquêter auprès des morts», L’Homme, no 230, 2019, p. 9.

213 Этот перевод Ива Бонфуа цитирует Жак Деррида в «Призраках Маркса», см. Spectres de Marx: l’état de la dette, le travail du deuil et la nouvelle Internationale, Paris, Galilée, 1993, p. 43 («Порвалась дней связующая нить» — так переводит эту знаменитую фразу Гамлета Борис Пастернак. — Прим. перев.).