Иманиси Эйтаро вернулся в Токио; разочарование его было тем сильнее, чем больше он надеялся. Он доложил о результатах начальнику секции и руководителю отдела. Он корил себя за то, что был так убеждён насчёт Камэды и диалекта Тохоку. Начальники старались его успокоить.

Чтобы отвлечься от этого дела, Иманиси отдал все силы новым расследованиям. Однако избавиться от навязчивой мысли не мог. Он чувствовал себя виноватым, что потратил средства из ограниченного бюджета расследования на две поездки: одну в Тохоку, другую в Камэдакэ.

С начала расследования прошло уже три месяца. В утреннем и вечернем воздухе чувствовалось дыхание осени, но днём всё ещё стояла ужасная жара. В один знойный день Иманиси по дороге из штаба купил еженедельник и раскрыл его в трамвае. Его внимание случайно привлекло одно эссе. Он прочёл:

В путешествиях то и дело сталкиваешься с любопытными происшествиями. В мае я возвращался домой после деловой поездки в область Синсю. Я сел в ночной поезд. На станции Кофу в вагон вошла молодая женщина и села напротив меня. Она была очень хороша собой.

Но это было ещё не всё. Она открыла окно вагона и начала что-то выбрасывать.

Мне стало любопытно, что это такое, и я присмотрелся: она выбрасывала в окно крошечные бумажные клочки. И не один раз, а снова и снова, даже после того, как поезд миновал станцию Оцуки. Девушка запускала руку в сумку, брала горсть этих обрывков и понемногу выбрасывала их в окно. Клочки разлетались по ветру, словно бумажная метель.

Я невольно улыбнулся. Не думал, что нынешние девушки, которых считают крайне практичными, способны на столь детский и романтический поступок. Мне вспомнился рассказ Акутагавы Рюноскэ «Мандарин».

Иманиси вернулся домой. Едва войдя, он повёл сына, Таро, в общественную баню. Было ещё рано, и в бане пока не было тесно. Увидев приятелей из соседних домов, Таро радостно принялся играть с ними.

Погрузившись в большую ванну, Иманиси вспомнил эссе, прочитанное по дороге домой. Оно показалось ему интересным. Судя по написанному, девушка ехала одна из Кофу в Токио. Возможно, её толкнуло на это одиночество. Рассказ Акутагавы Рюноскэ, упомянутый автором, Иманиси не читал, однако думал, что может понять чувства такой девушки. Он видел, как бумажные клочки пляшут в темноте и падают на рельсы.

Иманиси плеснул водой в лицо. Затем вышел из ванны, чтобы вымыться. Он подозвал Таро и вымыл его. На душе у него стало спокойно. Но в сознании всё ещё неотступно стоял образ девушки, разбрасывающей бумажную метель.

Около десяти минут он посидел вне ванны. Потом снова вошёл в воду. Когда вода дошла ему до плеч, он вдруг резко выпрямился. Лицо его изменилось: расслабленность сменилась напряжением.

Он и сам не заметил, как вытерся. Поторопив сына, игравшего с приятелями, он поспешил домой.

— Куда ты положила журнал, который я сегодня принёс? — спросил он жену.

Ёсико ответила из кухни: — Я как раз его читаю.

Иманиси выхватил журнал у неё из рук. Он раскрыл его на эссе. Оно называлось «Девушка бумажной метели». Автором был некий Кавано Хидэдзо, профессор университета, часто печатавшийся в журналах.

Иманиси взглянул на часы. Было уже за семь. В редакции еженедельника ещё наверняка кто-нибудь оставался. Он выбежал из дома к ближайшему телефону-автомату и набрал номер журнала. В ответ на его вопросы ему сообщили, что профессор Кавано живёт в Готокудзи, в районе Сэтагая.

На следующее утро Иманиси нанёс визит профессору Кавано. Тот несколько удивился приходу детектива.

— Я прочёл ваше эссе в еженедельнике, профессор. Оно называлось «Девушка бумажной метели», — начал Иманиси.

Профессор несколько смущённо рассмеялся.

— Собственно, я пришёл расспросить вас о молодой женщине, которую вы видели в поезде.

— Вы говорите о той, о которой я написал в эссе?

— Да. Меня интересует кое-что, связанное с одним делом, и я хотел бы спросить вас о внешности и одежде этой женщины.

— Мне немного неловко. — Профессор растерянно рассмеялся. — Вообще-то не я видел эту девушку.

Теперь удивился Иманиси. — А как же ваше эссе в журнале?

— Что ж, боюсь, меня разоблачили. Эту историю я услышал от одного приятеля, но, чтобы было интереснее, написал так, словно сам был её свидетелем. Не думал, что меня вот так подловят. Ну и влип же я. — Профессор Кавано приложил руку ко лбу.

— Но, профессор, история вашего приятеля — не выдумка?

— Нет, это чистая правда. Он не из тех, кто сочиняет небылицы, так что я уверен: всё так и было.

— Профессор, не могли бы вы познакомить меня со своим приятелем?

Профессор согласился.

В тот же день после полудня Иманиси позвонил редактору Мураяме. По телефону Мураяма предложил встретиться в кофейне неподалёку от редакции газеты.

Услышав вопрос Иманиси, Мураяма рассмеялся. — Всё было именно так, как я рассказал профессору Кавано. Он сразу написал об этом для еженедельника. Обещал угостить меня, когда получит гонорар, но я и не думал, что дело дойдёт до полиции.

— Да нет, не в этом дело. Иногда расследования, которые кажутся безнадёжными, неожиданно раскрываются. Если бы вы не рассказали эту историю профессору Кавано, он не написал бы эссе, а я не подумал бы об одной зацепке. Спасибо, что рассказали ему эту историю.

— Тогда пожалуйста. — Мураяма смущённо потёр затылок.

— Как выглядела девушка? — спросил Иманиси.

— Дайте вспомнить. Ей было лет двадцать пять, невысокая, с милым лицом. Она не слишком ярко красилась. И одета была со вкусом.

— Во что она была одета?

— Я не очень разбираюсь в женской одежде, но на ней был обычный чёрный костюм и белая блузка.

— Понятно.

— Костюм, кажется, был недорогой, но она умела его носить, и он ей шёл. Кроме чёрной сумочки, у неё была ещё синяя парусиновая сумка.

— Это очень полезно. И весьма подробно. — Иманиси остался доволен. — Не могли бы вы ещё кое-что сказать о её лице?

Мураяма прикрыл глаза и сказал: — Глаза у неё были довольно большие, а рот — маленький и скромный. Трудно описать её лицо, но если назвать похожую актрису, я бы сказал, что она напоминает Окаду Марико.

Иманиси не знал, как выглядит эта актриса, но решил потом посмотреть её фотографию.

— То место, где вы видели бумажные клочки, совпадает с местом, описанным профессором Кавано в эссе?

— Да, ошибки быть не может. Я наблюдал за ней, думая, что она ведёт себя странно.

— Когда это было?

— Я возвращался из области Синсю, значит, это было 19 мая.

Иманиси сел на поезд линии Тюо. Он ехал до Энзана. По дороге он открыл окно с правой стороны вагона и, словно мальчишка, высунулся наружу. После озера Сагами он стал внимательно всматриваться в пути. Склоны холмов заросли летней травой, на полях зеленели рисовые всходы. Иманиси смотрел внимательно, но с мчавшегося поезда невозможно было разглядеть то, что он искал.

С тех пор как девушка разбрасывала бумажную метель, прошло более трёх месяцев. Вряд ли клочки бумаги ещё сохранились. Но какая-то их часть могла остаться в высокой траве.

На станции Энзан Иманиси сошёл с поезда и разыскал начальника станции, чтобы получить разрешение пройти вдоль путей. Затем он медленно двинулся к Кацунуме по узкой тропинке возле железнодорожного полотна, не сводя глаз с земли. День был жаркий. Приходилось внимательно смотреть и среди мелких камней между шпалами, и в траве на откосе у путей.

Иманиси понимал, что задача будет трудной. Но, приступив к делу, он увидел, насколько она безнадёжна. Чтобы тщательно обыскать всё в поисках бумажных обрывков, пришлось бы нанять рабочих и скосить траву вдоль путей. И даже тогда, при таком огромном участке, это было бы всё равно что искать алмаз в пустыне. Оставалось надеяться лишь на то, что клочки ещё белые и будут заметны на зелени травы.

Его раздражал весь мусор, выброшенный вдоль путей. И всё же он забрался так далеко — жалко было бросать поиски и возвращаться домой. Он твёрдо решил во что бы то ни стало найти хотя бы один клочок. Перед Иманиси юркнула ящерица, сверкнув синей спинкой.

Он шёл под палящим солнцем, не отрывая глаз от ярко освещённой земли. Вскоре у него закружилась голова. Стальные рельсы раскалились.

От Энзана до Кацунумы его усилия оказались напрасны.

На станции Кацунума Иманиси выпил воды. Немного отдохнув, он снова отправился в путь. Расстояние от Кацунумы до Хадзикано тоже было велико. Наконец он миновал и Хадзикано. Идя, Иманиси вытирал пот, заливавший глаза. Он боялся пропустить что-нибудь, если перестанет внимательно смотреть под ноги. В конце концов, он искал всего лишь крошечный обрывок.

За время его пути мимо в обе стороны прошло несколько поездов. Сразу после них возникал ветерок, но затем вновь возвращалась удушливая жара. Тело устало, но прежде всего сдали глаза. Иманиси упрямо брёл дальше, однако не находил того, что искал. Он уже начал отчаиваться. Прошло столько времени, что теперь найти что-либо можно было лишь чудом. Пути стали подниматься к горе. Вдали виднелся вход в туннель Сасаго. Крутые горные склоны с обеих сторон обрывались к путям. Яркая белизна бетонной подпорной стены резала глаза. Искать в туннеле он не мог: фонаря с собой не было.

Иманиси был уже возле туннеля и собирался повернуть назад. Но тут он заметил в траве у путей что-то: два-три маленьких грязно-бурых клочка, словно зацепившихся за землю. Иманиси присел. Осторожно взял один обрывок за край и внимательно его рассмотрел.

Это был лоскут ткани примерно два на два сантиметра. Цвет изменился, но ткань, несомненно, была от хлопчатобумажной рубашки. Дождь и солнце сделали её грязно-серой, однако на ней виднелись пятна, словно брызги бурой краски. Иманиси поднял другой лоскут. На нём буроватое пятно было больше и занимало почти половину обрывка. Иманиси собрал ещё несколько. Всего их оказалось шесть. На каждом буроватые пятна были разной величины, а ткань потемнела до тёмно-серого цвета.

Иманиси осторожно сложил собранные лоскуты в пустую пачку из-под сигарет, которую носил с собой, и закрыл её.

Лоскуты, по-видимому, были разрезаны ножницами. Иманиси понял, что материал хорошего качества. Уверенности не было, но, похоже, это была смесь хлопка с синтетикой. Иманиси припомнил: мужчина, появившийся в баре в Камате, был в светло-серой спортивной рубашке. Лоскуты были грязны, но первоначально могли быть светло-серыми.

Ободрённый, Иманиси пешком вернулся на станцию Хадзикано, чтобы сесть на ближайший поезд. Он проехал через туннель и вышел на станции Сасаго. Там он тоже пошёл вдоль путей.

Найденные лоскуты дали ему нечто вполне определённое, что следовало искать. Судя по тому, как лежали обнаруженные обрывки, больше шансов найти их было в траве.

Пройдя четыреста пятьдесят метров, Иманиси останавливался отдохнуть, затем проходил ещё метров двести семьдесят и снова останавливался. Иначе у него кружилась голова. Когда он, то и дело отдыхая, прошёл около девятисот метров, то увидел ещё кучку обрывков возле выброшенной в траву коробки для еды. Иманиси спустился по откосу и осторожно подобрал их. На этот раз лоскуты были большей частью белесыми, но, несомненно, такими же, как те, что он уже положил в сигаретную пачку. Иманиси около часа обыскивал это место, но больше ничего не нашёл.

Иманиси дошёл до самой станции Оцуки. Городской шум становился всё громче, железнодорожные пути пересекали переезды. Иманиси зашёл в ресторан напротив станции и вылил себе на голову воды. Продолжай он брести под солнцем — наверняка потерял бы сознание от солнечного удара.

Далее был участок между Сарухаси и Торидзавой. Пешком он добрался бы быстрее, чем дождался следующего поезда. Переходя железнодорожный мост, он посмотрел налево и увидел мост Сарухаси, изображённый мастером гравюры Хиросигэ. Он снова пошёл вдоль путей, и его поразил тяжёлый запах травы. Палящие лучи солнца наконец клонились к западу, но жара не спадала. Марево, поднимавшееся от земли, едва не ослепило и не задушило его. Он продолжал идти. Впереди пути изгибались и поблёскивали на солнце. Иманиси почувствовал, что расследование наконец-то сдвинулось с места.

Он вернулся в полицейское управление Токио. Вдоль путей между станцией Энзан и станцией у озера Сагами ему удалось собрать тринадцать лоскутов ткани. Он установил, что все они были от одной ткани и разрезаны на куски.

Иманиси отправился в отдел идентификации. Он передал лоскуты технику Ёсиде, и тот сказал: — Вы столько сил потратили, чтобы их найти. Постараюсь получить результаты как можно скорее.

Исследование должно было установить: являются ли пятна кровью; если да — человеческая ли это кровь; а если человеческая — определить её группу.

«Иманиси-сан, — доложил Ёсида, — пятна крови на этих лоскутах относятся к группе O».

Иманиси записал в блокнот группу крови Мики. У Мики была кровь группы O.

Иманиси доложил об этой находке начальству. Его щедро подбодрили. Иманиси даже слегка подпрыгнул от радости. Следующим шагом было найти девушку, похожую на актрису Окаду Марико. Иманиси пообещал себе разыскать её, как разыскал лоскуты ткани вдоль железнодорожных путей.

У Иманиси не было никакой зацепки, кроме того, что более трёх месяцев назад девушка ехала ночным поездом в Токио по линии Тюо. В Токио были сотни тысяч молодых женщин, подходивших под её описание. Но Иманиси был уверен, что она помогала убийце Мики. Убийство было совершено в ночь на 11 мая, а обрывки выброшены из окна поезда 19 мая — между этими событиями прошла примерно неделя. За это время девушка прятала окровавленную одежду убийцы.

Имея лишь общее описание женщины, оперативники проверяли съёмные комнаты и квартиры вдоль линий Мэкама и Икэгами, однако расспросы не дали никаких зацепок. Предположив, что девушка могла быть хостес в баре или ночном клубе, поиски распространили на увеселительные кварталы.

Однажды утром, когда Иманиси после завтрака пил чай перед уходом на службу, Ёсико, ходившая к табачной лавке купить мужу сигарет, прибежала обратно.

Иманиси опустил чашку. — Что случилось?

— В том многоквартирном доме кто-то покончил с собой.

Самоубийства мало интересовали Иманиси. Но Ёсико продолжала, и глаза её возбуждённо блестели. — Помнишь девушку, которую мы однажды видели? Она работала в театральной группе.

— Э? — Иманиси удивился. — Та девушка? Иманиси вспомнил стройную девушку, мимо которой они прошли на улице. — Вот уж неожиданность.

— Правда? Я, когда услышала, просто поразилась. Подумать только, что она покончит с собой. Никогда не угадаешь.

— Когда она умерла?

— Хозяин дома обнаружил её сегодня утром, в семь. Говорят, она приняла двести таблеток снотворного. Сейчас перед домом собралась толпа.

— Хм. — Иманиси вспомнил лицо, которое видел в тусклом свете уличного фонаря. — Почему она покончила с собой?

— Точно не знаю, но раз она была молодая, может, из-за любовной истории.

— Кто знает. Жаль её: вся жизнь была впереди.

Иманиси снял кимоно и переоделся в выходную одежду. Застёгивая рубашку, он вдруг кое-что вспомнил.

— Слушай, — позвал он жену. — Ты часто видела ту девушку?

— Да, часто.

— Как она выглядела?

— Ну, лицо хорошенькое, худенькое, глаза большие.

— Она была похожа на Окаду Марико?

— Дай подумать. — Жена его задумчиво посмотрела в сторону. — А ведь верно, немного похожа на Окаду Марико. Да, такое она производила впечатление.

Иманиси вдруг нахмурился и поспешно надел пиджак.

— Я пошёл.

— Счастливо. — Жена проводила его до двери.

Иманиси быстро направился к многоквартирному дому. Несколько соседей стояли снаружи и смотрели на дом. У входа была припаркована патрульная машина местного полицейского участка. Иманиси поднялся по лестнице. Самоубийство произошло в квартире номер 5 на втором этаже. У двери стоял полицейский из местного участка. Он узнал Иманиси и кивнул в знак приветствия.

— Спасибо за службу, — сказал Иманиси и вошёл в комнату.

Полицейские стояли вокруг, пока судебный врач, присев на корточки, осматривал тело.

Иманиси знал всех находившихся там мужчин. — Можно взглянуть на тело?

Иманиси посмотрел на тело сверху. Волосы девушки были красиво уложены, лицо накрашено. Она знала, что после смерти её увидят другие. Казалось, на ней было лучшее платье. Комната была чиста и прибрана.

Иманиси всматривался в лицо мёртвой девушки. Лицо было красивое. Несомненно, это была та девушка, мимо которой он прошёл на улице. Лицо её было худым, а красиво очерченные губы чуть приоткрыты. Глаза были закрыты, но по очертаниям глазниц можно было судить, что открытыми они казались бы большими. Судебный врач диктовал сведения помощнику. Иманиси ждал, пока тот закончит.

— Снотворное? — тихо спросил Иманиси одного из полицейских.

— Да. Её обнаружили сегодня утром, а давность наступления смерти мы определяем примерно в одиннадцать часов вечера, — ответил полицейский.

— Предсмертной записки нет?

— В сущности, нет. Но есть дневник, который можно принять за такую записку.

— Как её звали?

— Нарусэ Риэко, двадцать пять лет. Служащая театра «Авангард», — ответил полицейский, сверившись с блокнотом.

Иманиси оглядел комнату. Всё было аккуратно убрано, словно девушка ожидала гостей. Его взгляд упал на небольшой гардероб в углу комнаты.

— Меня кое-что беспокоит, — сказал Иманиси полицейскому. — Можно открыть гардероб?

— Пожалуйста. — Полицейский сразу согласился. Поскольку это было не убийство, а очевидное самоубийство, правила соблюдались не столь строго.

Иманиси тихо подошёл к гардеробу и открыл дверцу. На вешалках висело несколько вещей. Его внимание остановилось на одной из них. Это был чёрный костюм. Он пристально посмотрел на него, затем молча закрыл дверцу.

Он окинул комнату взглядом, и глаза его остановились на синей парусиновой сумке, стоявшей между письменным столом и маленьким книжным шкафом. Такие сумки носили стюардессы. Достав блокнот, Иманиси записал приметы сумки.

К этому времени осмотр наконец закончился. Иманиси знал судебного врача по другим делам.

— Большое спасибо, доктор, — сказал Иманиси, поклонившись.

— А, это вы. Что вы здесь делаете? — Доктор подозрительно посмотрел на него. В подобных случаях детективу из отдела расследования убийств делать было нечего.

— Я живу по соседству. Вот и заглянул посмотреть. Я несколько раз её видел, и мне кажется, будто она мне не совсем чужая.

— Это очень любезно с вашей стороны. Помолитесь за неё.

Доктор отошёл в сторону. Иманиси опустился на колени возле тела и сложил ладони в молитве. Свет из окна падал на лицо Нарусэ Риэко, придавая ему светлое и чистое выражение.

— Доктор, — обратился Иманиси к судебному врачу, — вы уверены, что это самоубийство?

— Ошибки быть не может. Она приняла около двухсот таблеток снотворного. Пустой пузырёк лежал у подушки.

— Значит, вскрытие не нужно?

— Совершенно не нужно. Это явно самоубийство.

Иманиси поднялся, затем подошёл к полицейскому. — Вы сказали, предсмертной записки нет, но есть дневник. Можно на него взглянуть?

— Пожалуйста. — Полицейский подошёл к письменному столу. Стол был пуст. Он открыл ящик. — Вот он. — Это была тетрадь для лекций, оставленная раскрытой. — Похоже, она время от времени записывала в ней свои мысли.

Иманиси молча кивнул и прочёл слова на странице. Они были написаны изящным почерком.

Разве любовь непременно должна быть одинокой?

Наша любовь длится уже три года. И всё же эта любовь ничего не создала. Вероятно, она и дальше будет продолжаться напрасно. «Навсегда», — говорит он. Бесплодность этой любви безвкусна и ощущается, как песчинки, ускользающие сквозь пальцы. По ночам отчаяние преследует меня во сне. И всё-таки я должна быть сильной. Я должна верить ему. Я должна оберегать эту одинокую любовь. Я должна убедить себя довольствоваться этим одиночеством, найти в нём счастье. Я должна цепляться за эту безнадёжную вещь. Эта любовь всегда требует от меня жертв. Принося их, я должна чувствовать радость мученицы. «Навсегда», — говорит он. Пока я живу, он будет требовать от меня жертв.

Иманиси перелистал тетрадь. В ней описывались одни отвлечённые чувства. Она была написана так, что понять её могла только сама автор.

Снова получив разрешение полицейского, Иманиси взял сумку, которую заметил раньше. Он расстегнул молнию. Содержимое было вынуто, сумка оказалась пустой. Иманиси осмотрел уголки, но лоскутов ткани не нашёл.

— Значит, она покончила с собой от несчастной любви, — сказал Иманиси полицейский из местного участка. — Это видно по тому, что она написала в дневнике. Молодые женщины в её возрасте так впечатлительны.

Иманиси кивнул. Мысли его были заняты другим. Похоже, эта молодая женщина и впрямь была несчастна в любви. Не могло ли быть так, что её мучило ещё и чувство вины, которое толкнуло её на смерть? Иманиси представил, как она развеивает по ветру мелкие лоскутки окровавленной мужской рубашки. Он вышел из комнаты и спустился по лестнице.

Хозяйка дома была бледна и всё ещё не могла прийти в себя после неожиданного происшествия. Иманиси узнал её.

— У вас тут страшное несчастье, — сочувственно сказал он.

— Никогда бы не подумала… — дрогнувшим голосом ответила она.

— Я её почти не знал, но всё равно жаль. Она казалась славной девушкой. Она всё время была печальна?

— Она поселилась здесь недавно и мало со мной разговаривала, так что не знаю. Но казалась очень воспитанной молодой женщиной.

— Я слышал, она служила в театре?

— Да.

— А мужчины-друзья или много молодых людей к ней приходили?

— Нет. — Женщина покачала головой. — Ничего подобного не было. Она переехала сюда месяца два с половиной назад, но к ней никто не приходил.

— Понятно. — Иманиси немного подумал и спросил: — Пусть она и не приводила его к себе, но вы не видели её возле дома с каким-нибудь молодым человеком?

— Дайте подумать. — Женщина склонила голову набок. — Кажется, нет.

— А с молодым человеком в берете она не разговаривала?

— Нет, никого такого я не видела.

Иманиси вспомнил молодого человека в берете, который однажды ночью околачивался под окном девушки. Он насвистывал какую-то мелодию.

— Не бродил ли тут какой-нибудь мужчина, насвистывая? Может быть, он свистом подавал девушке знак, приглашая её выйти.

И на этот вопрос она ответила отрицательно: — Ничего такого не припомню.

Значит, это случилось только в ту ночь. Будь такое чаще, женщина услышала бы и запомнила.

Иманиси вышел на улицу. Неужели девушка, которую он разыскивал, жила так близко от него? Неужели та женщина в бумажной метели была служащей театра, жившей по соседству, которую он несколько раз видел? В это трудно было поверить.

Перед его мысленным взором вновь возник высокий молодой человек в берете, околачивавшийся под её окном. Тогда Иманиси не придал этому значения. Теперь он жалел, что не постарался выяснить, кто этот молодой человек. Было уже поздно.

Хозяйка дома сказала, что Риэко всегда была одна и посетителей у неё не бывало; значит, молодой человек в берете пытался свистом выманить её из дома.

Внезапно Иманиси вспомнил молодого человека, который странно бродил в Камэде. Это была лишь мелькнувшая мысль. Он решил пойти в театр «Авангард» и расспросить о Риэко.

Иманиси вышел из переулка. Суши-закусочная готовилась к открытию. Молодой человек вывешивал у входа занавеску, извещавшую посетителей, что заведение открыто. Человек в берете мог зайти туда поесть суши. Иманиси перешёл улицу.

— Доброе утро.

Молодой человек обернулся и поклонился Иманиси. В этой закусочной Иманиси знали: он иногда заказывал суши на дом. — Мы ещё не открылись, — сказал молодой человек.

— Нет-нет, я не есть пришёл. Хочу только кое о чём спросить. Хозяин здесь?

— Да, он внутри, готовит рыбу.

Извинившись, Иманиси вошёл в закусочную.

Увидев Иманиси, хозяин отложил нож. — Добро пожаловать.

— Доброе утро. — Иманиси сел на табурет у стойки, пока в закусочной ещё убирали. — Простите, что беспокою вас в такую пору. Я зашёл, потому что хотел кое о чём спросить.

— Да, что вам угодно? — Хозяин суши-закусочной снял с головы повязку.

— Это было довольно давно, так что вы, возможно, не помните. Не заходил ли сюда поздно ночью, в конце прошлого месяца, высокий мужчина в берете поесть суши?

— В берете, говорите? — Хозяин суши-закусочной задумался.

— Высокий молодой человек.

— А как он выглядел?

— Лица его я не разглядел, но, может быть, он актёр.

— Актёр?

— Не киноактёр, а театральный. Играет в современных пьесах.

— А-а. — Услышав это, хозяин суши-закусочной энергично закивал, давая понять, что вспомнил. — Да-да, приходил такой. Я точно помню актёра в берете. Должно быть, это было в конце июля.

— Хм. Он ел суши?

— Да. Было около одиннадцати. Он зашёл один. Там уже сидели трое молодых посетителей. Одна из них, девушка, сразу подошла к человеку в берете и попросила у него автограф.

— Вы узнали его имя?

— Мията Кунио. Он известен как молодой ведущий актёр театра «Авангард».

— Он не ведущий актёр, — вмешался стоявший рядом молодой работник. — Он характерный актёр, играет любые роли.

— Понятно, Мията Кунио. — Иманиси записал имя. — Он часто сюда приходит?

— Нет, это был единственный раз.

Иманиси сошёл с трамвая на Аояма-ёнтёмэ. Театр «Авангард» находился менее чем в двух минутах ходьбы от остановки. Перед ним висели афиши нынешней постановки. Парадная дверь служила главным входом в театр. У билетной кассы Иманиси спросил, как пройти в контору.

Внутри контора была тесной: пять письменных столов едва помещались. Пол был заставлен ящиками. Стены сплошь покрывали яркие афиши театральных постановок. В комнате находились трое служащих: молодая женщина и двое молодых людей.

Иманиси подошёл к стойке и сказал: — Я хотел бы кое о чём справиться.

Услышав это, девушка встала.

— Мията-сан здесь? — спросил Иманиси.

— Мията-сан сейчас здесь? — Девушка обернулась и спросила одного из мужчин.

— Да, он пришёл недавно. Должно быть, он в репетиционном зале.

— Могу я назвать ему ваше имя? — спросила она.

— Скажите, что пришёл Иманиси.

— Подождите, пожалуйста.

Девушка вышла из конторы через стеклянную дверь, отделявшую её от репетиционного помещения. Иманиси достал сигарету и закурил. Двое служащих считали на счетах и просматривали бухгалтерские книги, не обращая на Иманиси внимания. Он ждал, глядя на слова «Люди из подполья» на одной из афиш.

Некоторое время спустя открылась дверь в глубине конторы. Девушка появилась вновь, а за ней шёл высокий мужчина.

Когда тот приблизился, Иманиси внимательно его рассмотрел. Ему было лет двадцать семь-двадцать восемь. Волосы у него были длинные; на нём была рубашка с короткими рукавами и пёстрым рисунком, а также брюки.

— Я Мията, — сказал актёр и поклонился. По его манере было видно, что он привык иметь дело с незнакомыми людьми.

— Простите, что отвлекаю вас от работы, — сказал Иманиси. — Меня зовут Иманиси. Я хотел бы вас кое о чём спросить. Не выйдете со мной на минуту?

Сперва Мията Кунио явно остался недоволен. Но, когда Иманиси незаметно показал ему полицейское удостоверение, на его лице появилось удивление.

— Я хочу задать вам лишь несколько вопросов, а здесь, пожалуй, не самое подходящее место, — сказал Иманиси, оглядывая контору. — Может, пойдём в кофейню?

Мията Кунио покорно кивнул и вышел вслед за Иманиси. Вместе они направились в ближайшую кофейню. Было ещё утро, и других посетителей там не оказалось. Служащий мыл окна. Мужчины сели за столик в глубине зала. Лицо Мияты Кунио, освещённое солнечным светом, лившимся из окна, выражало тревогу.

Пытаясь его успокоить, Иманиси начал с пустяков. — Я совершенно ничего не понимаю в современной драме, — сказал он. — Вы играете главные роли?

— Нет, я пока только начинаю.

— Понятно. Наверное, это нелегко.

Иманиси предложил ему сигарету. Они пили кофе.

— Мията-сан, простите, что оторвал вас от работы. Вы репетировали?

— Сейчас я свободен.

— Хорошо. Простите за такую прямоту, но вы знаете молодую женщину по имени Нарусэ Риэко, служащую театра?

Казалось, от этого вопроса лицо Мияты дрогнуло. Когда Иманиси пришёл в театральную контору, он подумал, что служащие театра, в том числе Мията, ещё не знают о самоубийстве Нарусэ Риэко. Однако Иманиси решил, что Мията вздрогнул по иной причине.

— Мията-сан, Нарусэ-сан покончила с собой.

— Что? — Глаза Мияты широко раскрылись. Некоторое время он смотрел на детектива, затем, меняясь в лице, запинаясь, произнёс: — Это… это правда?

— Да, прошлой ночью. Сегодня утром я был там. Ошибки нет. Театр ещё не известили?

— Я ничего не знал… Ах да, я слышал, что заведующий служащими куда-то поспешно ушёл. Неужели из-за этого?

— Возможно. Вы были близки с Нарусэ-сан?

По оконному стеклу ползла муха.

Мията Кунио опустил глаза и не сразу ответил.

— Так как же? — повторил Иманиси.

— Да, я хорошо её знал.

— Понятно. Я хотел спросить вас, Мията-сан: не догадываетесь ли вы, почему Нарусэ-сан покончила с собой?

Скорбно нахмурившись, актёр приложил пальцы к подбородку. Иманиси пристально следил за выражением его лица.

— Это не убийство, и, возможно, мне не следует наводить справки. Хотя расспрашивать о самоубийстве Нарусэ-сан может быть неучтиво по отношению к покойной, мы хотели бы узнать, не было ли у него какой-либо скрытой причины. Я спрашиваю потому, что это связано с другим делом. Простите, подробностей я сообщить не могу, но именно поэтому задаю вам эти вопросы.

— Но я… — тихо ответил Мията. — Я не знаю, почему Нарусэ-сан могла покончить с собой.

— Мы нашли дневник, который кое-что объясняет. Не знаю, можно ли назвать его предсмертной запиской. Судя по тому, что она написала, её довела до отчаяния любовная связь. Там есть несколько трагических строк на этот счёт.

— Вот как. Она назвала имя мужчины? — Мията поднял глаза на Иманиси.

— В том-то и дело, что имени она не назвала. Вероятно, Нарусэ-сан не хотела после смерти поставить кого-нибудь в неловкое положение.

— Значит, всё-таки так.

— Что вы хотите сказать: «всё-таки так»? Вы знаете ещё что-нибудь? — Иманиси пристально наблюдал за ним, чтобы не упустить ни малейшей перемены в лице Мияты.

Мията Кунио не ответил. Он снова опустил глаза и прикусил губу, чтобы она не дрожала.

— Мията-сан, я думаю, вы знаете причину смерти Нарусэ-сан.

— Что вы хотите этим сказать? — Мията поднял глаза.

— Вы носите берет, когда выходите из дома? — спросил Иманиси, не сводя глаз с лица длинноволосого мужчины напротив.

— Да.

— Некоторое время назад вы заходили в суши-закусочную возле дома Нарусэ-сан, верно?

Актёр снова вздрогнул.

— В той суши-закусочной вы дали автограф поклоннице, не так ли? Но это ещё не всё. Вы пытались свистом вызвать Нарусэ-сан из квартиры, верно?

Актёр побледнел. — Нет, это был не я. Я никогда не вызывал её.

— Но вы свистели под её окном, стараясь заставить её выйти. Мията-сан, я видел вас там. В ту ночь, проходя мимо, я слышал, как вы свистели.

Когда Иманиси сказал, что видел Мияту у дома, лицо Мияты совсем побелело. Некоторое время актёр молчал. Лицо его выражало мучение.

— Ну как, Мията-сан? — настаивал Иманиси. — Я хотел бы, чтобы вы рассказали мне всё, что знаете. Это не значит, что я намерен что-либо предпринять против вас. Смерть Нарусэ Риэко была самоубийством. Полиция вмешивается, только когда совершено убийство. Но Нарусэ-сан интересует нас в связи с другим делом.

Мията испуганно смотрел на него, но по-прежнему не отвечал.

— Это лишь моё личное мнение, но я полагаю, что причина смерти Нарусэ-сан связана с тем, о чём мы хотели её расспросить. Ну как, Мията-сан? Не можете сказать мне правду? Почему она покончила с собой?

Актёр молчал.

Иманиси опёрся локтями о стол. — Вы должны знать. Вы, кажется, очень хорошо её знали. Впрочем, это не имеет значения. Я хочу только, чтобы вы откровенно сказали, что, по-вашему, заставило Нарусэ-сан покончить с собой.

Иманиси продолжал смотреть на Мияту. В его взгляде было что-то такое, словно он проникал в самые глубины души. Мията начал ёрзать.

Иманиси заметил это и сказал: «Мията-сан, что скажете? Вы согласны сотрудничать?»

— Да. — Мията вынул платок и вытер пот со лба. — Я расскажу всё, что знаю. Но сейчас говорить с вами не могу.

— Почему?

— Сейчас мне ничего не ясно. Как вы и сказали, мне кое-что известно, и это, возможно, поможет разобраться в самоубийстве Нарусэ-сан. Но не только это. Я хотел бы рассказать вам ещё кое о чём, но… сейчас не могу.

Иманиси кивнул, не сводя глаз с Мияты. Судя по всему, Мията многое знал о Риэко, знал тайны, которые она скрывала от других, и испытывал к ней не только дружеские чувства. Сейчас не следовало настаивать на ответах. Мията был так потрясён, что вряд ли сказал бы что-нибудь, если бы на него стали давить. Его инстинктивной реакцией на горе стало бы полное молчание. Иманиси понимал: чтобы узнать больше, ему придётся дать Мияте время.

— Понимаю. Так когда мы сможем поговорить? — спросил Иманиси.

— Дайте мне два-три дня, — сказал Мията.

— Два-три дня? Нельзя ли раньше? Мне необходимо как можно скорее услышать, что вы скажете о Нарусэ-сан.

— Инспектор, — спросил Мията, — вы уверены, что Нарусэ-сан как-то связана с вашим делом?

— Пока не знаем, но надеемся, что связь есть. — Мията пристально посмотрел на Иманиси. — Весьма вероятно, что я смогу помочь вашему расследованию. Завтра я расскажу всё, что знаю о Нарусэ-сан.

Иманиси с благодарностью спросил: — Где мы встретимся?

— Я буду ждать вас в восемь часов в чайной компании «С» на Гиндзе. К тому времени я приведу мысли в порядок, — сказал Мията.