Заря играла с Рагнвальдом. Покачивала на колене, улыбалась, говорила, какой он красивый да сильный. Вон как крепко в палец вцепился.

Сын смеялся, угукал, подтверждая: да, сильный, да, красивый. Вот оно, счастье.

Жаль, помешали.

— Княгиня, там люди на площади собрались…

Хавур Младший. Огромный дан из тех, что были с мужем еще до того, как Заря стала — его. Каков же Старший, если этот таков? Молод Хавур, не старше восемнадцати зим. И не сказать, что умен. Но верен, это несомненно. И домой вместе с остальными селундскими данами не ушел. Потому что женщина у него тут. Словенка. И непраздная.

— Что за люди и чего они хотят? — спросила Заря.

Она вела хозяйство князя и люди шли к ней все время. Шли, а не собирались на площади. Это что-то новое.

— Конунгова суда требуют, — смущенно ответил Хавур.

— Требуют? — Заря голосом и лицом показала удивление.

— Просят, — тут же поправился Хавур. — За конунгом послали вот. А он уехал.

— Уехал? — Заря нахмурилась. — Он сказал: куда?

Хавур помял пальцами то, что осталось от уха (привычка у него такая появилась), подумал немного и изрек:

— Он конунг. Куда надо, туда и пошел.

— Он пошел, а тебя послали, — Заря улыбнулась сыну, который внимательно слушал разговор.

— Так это…

— Ты как там оказался, на площади?

— В карауле старший. Чтоб порядок был.

— А разве это не городских воев дело — порядок на рынке?

Хирдман опять потеребил остаток уха:

— Так это, они подо мной там. Витмид сказал: присмотри, если что. Слабые они, бестолковые.

— Хавур, ты кому служишь? — глядя снизу вверх в глаза хирдмана, проникновенно произнесла Заря.

— Ясно кому: конунгу нашему.

— Именно. Ты — воин конунга. А бегаешь по поручениям каких-то плесковских смердов. Этак тобой и трэли станут командовать.

Покраснел. Дошло, похоже.

— Знаешь хоть, почему муж мой ушел?

— Ваши говорили, наши варяги то есть, — быстро поправился он, — что дренг у Ангвлада потерялся. Из новиков. Думаю так: они его искать поехали.

— Они?

— Конунг с сыном, Стег и Ангвлад. Еще кто-то с ними.

Ага. Искать. В лесу. И Стега с собой прихватили. Белок по пути отстреливать, если Вихорек не справится?

Жаль, однако, что муж Стега увел. Измор бы рассудил, если бы она попросила.

Заря поняла, что сердится. Не на Ульфа. Хотя и на Ульфа тоже. Хавур прав: муж ее — князь. Сам решает, куда и зачем ехать. Просто привыкла она, что любимый ей обычно говорит о том, что намерен делать.

Но куда больше бесило, что какие-то смерды плесковские ей, дочери и жене князя, указывают, что делать. А пуще того, что хочется ей с сыном еще побыть, а не выйдет.

Но она княгиня. А значит, когда мужа нет, все не воинские дела решать ей. И городом править, когда князя нет, ее долг.

Заря шипением выдохнула сквозь сжатые зубы. Выплескивать раздражение на здоровенного датского вьюноша было и неразумно, и бессмысленно.

Она осторожно освободила палец, передала Рагнвальда няньке и поднялась.

— Найди мне братьев Варгдропи, Хакисон, — распорядилась она. — Пусть рядом постоят, когда я судить буду. И коня моего седлайте.

Ворота княжьего подворья прямо на рыночную площадь открываются. Муж бы наверняка пешком пошел. Но не она. Ей выйти достойно надо. Чтобы не бабу в ней увидели, а княгиню.

— Еще Вильда позови и пусть Влиска возьмет и Борича.

Да, так правильно. Брат ее — варяг, княжич. А эти двое тоже варяги, из бывших отроков отца и сие многим ведомо. Не худо лишний раз напомнить: она не только княгиня, но и дочь изборского князя. Отца в Плескове чтят.

Кликнув холопку, Заря принялась облачаться. Богат женский убор, тяжел, неудобен. Весит как бронь воинская. А как в таком драться? Да никак.

Однако опоясалась княгиня не женским пояском, под груди, а воинским — на чреслах. И меч пристегнула. Пусть видят, кто она.

Вилд с остальными ждали во дворе. Запыхавшиеся, красные, но конные и в бронях.

«Упражнялись, небось», — с легкой завистью подумала Заря.

Кобылку ее привели. Борич спешился, подставил княгине ступенькой сцепленные ладони, низко, потому что платье, а потом, распрямившись, поднял Зарю так, что ей осталось только в седло себя перекинуть. Седло это франкское, чтобы боком сидеть, платье не задирая. Хорошее седло, но раздражение Зари только усилилось: ехать вот так, словно груз — унизительно.

Кобылка саврасая покосилась сочувственно. Умница. Обучена многому, а главное: смирно встать по команде, чтобы из лука бить сподручней. На скаку Заря тоже умела, но…

Но не в этом «облачении».

Ворота на княжий двор были открыты. Отроки-привратники вскинули копья, приветствуя госпожу. Новики из плесковских.

Вроде того, которого муж искать поехал. Или это только предлог? Заря не всегда понимала, что и зачем делает ее супруг, но понимала: что бы ни делал, им во благо.

На рыночной площади толпа. Человек за триста. Столпились вокруг помоста, на который княжье кресло водрузили. По обе стороны кресла — братья Варгдропи. Грозные, суровые. Солнце на шлемах горит. В груди Зари потеплело. Дружинники мужа были ей братья. Даже нурманы.

Вилд рявкнул: «Дорогу княгине!» и варяги двинули коней прямо на народ.

Плесковичи поспешно сторонились. Кони у варягов боевые, злые.

Заря подъехала к помосту и ловко соскочила на него прямо с седла. Потому и надо было — верхом. Пусть она дочь и жена князя, но женщина. Так думают многие. Стоит напомнить о том, что Заря еще и воительница. В первую голову воительница, а только потом женщина. Никто здесь не убил столько врагов, сколько она. Даже суровые нурманы.

Заря сдвинула меч так, чтобы не мешал, и уселась в кресло, поставив ноги на подвинутую тем же Боричем скамейке. Не потому, что мала ростом. С мужем они вровень. Так положено.

Поставила ноги, полюбовалась на сапожки, ладные остроносые, красного бархата, с черной и серебряной вышивкой. Красота же! Даже настроение получше стало.

И кто же это ныне ее потревожил? Кто с кем судится?

Угадать нетрудно. Вот он. Немного в стороне, в окружении нескольких десятков плесковичей возвышался боярин Говен. Возвышался, потому что не на земле стоял, а на телеге. И оттого сейчас оказался повыше сидящей Зари.

Взгляд княгини Говен встретил уверенно и поклонился не сразу. Даже и не поклонился, а так, кивнул.

Заря постаралась вспомнить, что о нем говорили ближники мужа и что она сама видела.

Говорили разное. Что богат, что уважаем в городе, но и только. Среди союзных Ставу старшин его не было.

Не помнила Заря его и среди тех, кто кричал против мужа, когда того звали на княжение.

Получалось: Говен сам по себе.

Но так не бывает. Кто бы ты ни был, а должен быть с кем-то. Или над всеми.

Как Ульф.

Народ на рыночной площади собрался разный и еще подходили. Суд — это же интересно. Большая часть торговцев попрятала товары и тоже присоединилась к зевакам.

Он что же один судится, Говен? Неужто требовать от князя пришел? Заря нахмурилась…

Нет, не от князя. Вот еще один тяжущийся, от остальные отдельно, будто сторонятся его. Смерд. С ним — трое. Двое молодших, один совсем юнец, и дедушка.

А непростой дедушка. Сложен, как воин. И держится так же, уж в этом Заря разбирается. Кабы не седая борода, за пояс заправленная, так и не скажешь, что стар. А это что у него на плече? Гусли? Интересный старик. Надо бы потом с ним потолковать. Но это потом. Сейчас — суд.

Судить Заря не торопилась.

Отец не раз говорил: судье спешить не следует. Заря запомнила.

И теперь не торопилась. Оглядела люд плесковский, оглядела своих: на местах ли?

На местах. Вилд и Влиск, конные, у помоста. Борич занял место за ее спиной: Заря видела тень. Братья Варгдропи — рядом. Тот, который Вилмар, ухмыляется, второй, Торнюр, тоже скалится, но — недобро.

«Варгдропи» — плохое прозвище. Его тем дают, у кого отец вне закона признан и с родной земли изгнан.

Но для братьев такое прозвище — гордость. У них серебряные гривны на шеях и золото на пальцах. И ясно всем, кто понимает: не в наследство получено сие, а железом добыто.

Заря положила шуйцу в перчатке из кожи новорожденного козленка на оголовье меча, шевельнула десницей: начинайте.

Ожидаемо первым заговорил Говен.

Красиво заговорил, мудрено. И голос у него сильный, басистый.

Однако из его хитро плетеных словес и похвальбы Заря мало что поняла. Да и не собиралась понимать.

Однако не перебивала. Это как поединок. Пусть побахвалится, помашет языком, пыл подрастратит. А потом Заря его как ей удобно развенет, поставит и на клинок нанижет.

Она не слушала боярина, даже не смотрела на него, потому что ей интересней было, как народ Говена слушает.

Слушали по-разному. Кто — рот раскрыв, заслушавшись, кто — с тревогой явной, да еще и на Зарю время от времени поглядывая: что она? Как ей?

Заря вид блюла равнодушный, разок даже ручкой рот прикрыла, словно зевая.

Не нравился ей Говен, ой не нравился. И сам он, и то, что не было в нем к ней, княгине, уважения. Хотелось сказать брату, чтобы угостил боярина плетью. Да по глазам полоснул, чтоб не пялился на нее так нагло.

Боярин разошелся. Вещал, взмахивал руками. Явно не для Зари старался, а как раз для люда плесковского.

Сосутяжник его погрустнел совсем, глаз не поднимал, глядел в землю.

А вот дедушка с гуслями слушал внимательно.

Странный он. Не похож на смерда. Держится иначе. Воин? Возможно. Бывали среди гусляров да сказочников и бывшие вои. Старые да калечные, что и век воинский пережили и добра скопить не сумели. Или погибло все.

Заре наскучило слушать. Она повернула голову, жестом попросила Борича наклониться:

— Рог с тобой? — спросила княгиня. — Дунь-ка!

— Знак какой? — уточнил варяг.

— А никакой. Главное — погромче.

Борич ухмыльнулся.

И дунул.

Славно вышло. Кое-кто из толпы аж присел. А боярин, напротив, подпрыгнул слегка. И умолк.

Все умолкли.

— Ты зачем меня позвал, смерд? — с ленцой в голосе проговорила Заря. — Слушать, как ты народ мутишь? Забыл, что не на вече пришел, а на суд княжий? Мне говори!

— Так я тебе и говорю. Кому ж еще?

Растерялся боярин.

Но вышло хорошо.

— Тебе? — повторила Заря. И подпустив в голос ярости: — Тебе⁈ Ты с кем говоришь, боярин? С бабой своей сущеглупой? Забыл, кто я⁈

Ну скажи еще что-нибудь. Вякни. И тогда Заря с огромным удовольствием сделает то, что хочется.

Не вякнул. Спохватился. Или почуял, что все его прихвостни против варягов — ничто.

Поклонился, на сей раз в пояс. Проговорил почтительно:

— Моя вина, госпожа наша Заря Труворовна. Дозволишь ли речь вести об обиде моей?

Вот. Совсем другое дело.

— Дозволяю, — милостиво кивнула Заря. — Веди.

— Благодарю, милостивая княгиня! Вот этот человек, Клест, — Жест в сторону грустного мужичка. — Взял у меня зимой двадцать мер зерна, обещавшись с весенего урожая вернуть сорок. А три седьмицы тому взял еще двадцать мер, обещавшись вернуть и за них сорок, но уже по осени. И не вернул. В том у меня жеребьи есть… — Говен поднял палочки с насечками, что были в ходу у смердов. — И видоки тому ряду тоже!

Собравшиеся вокруг боярина разом заорали.

— Дунь-ка еще разок! — крикнула Заря Боричу.

Варяг дунул. Видаки умолкли.

— Напомню, кто забыл, — с ленцой в голосе проговорила Заря. — Тут не вече. Тут княжий суд. Орать можно… — Люди вокруг боярина оживились, — но за плату. А плата — три удара кнутом. Однако можно откупиться. Двадцатая доля гривны серебром. И вот еще: я добрая, потому когда бить станут, орать разрешаю. За то платы не будет.

Собравшаяся толпа загудела. Повеселила их княгиня. Но гул был негромкий. В словах княгини более никто не сомневался: видно, что строга. Но кнута не хотелось никому.

— Хочешь от него чего? — спросила Заря у Говена.

— Свое получить, — с достоинством сообщил боярин. — Сорок мер ныне и сорок по осени. А нет, так огнище Клеста мне передать, а его самого с домочадцами в заложные холопы, покуда долг не вернет! Вот жеребьи мои!

Один из боярских прихвостней передал две долговые палочки Влиску, тот — Боричу, а Борич — Заре.

Все верно. По двадцать засечек. Около каждой — отдельный значок. Мера.

— Услышала тебя, Говен, — сказала Заря. — Теперь ты, Клест, да? Заимодавца твоего я теперь, — она подчеркнула тоном это слова, — знаю, а тебя нет. Расскажи, кто ты есть?

— Огнищанин я, госпожа, — проговорил смерд, не поднимая глаз.

— Огнищане разные бывают, — заметила Заря. — У иных чади до полусотни. У тебя сколько?

— Нет у меня холопов. Один я. Брат был, огнище вместе выжигали, да помер. Семья его — моя теперь.

— Подтверждаешь ли, что брал зерно у Говена?

— Подтверждаю, госпожа княгиня. Брал. Вот жеребьи мои. Дважды по двадцать мер. И что вдвое вернуть обещался, тоже подтверждаю. Только не ныне же! — воскликнул смерд, в первый раз посмотрев на Зарю. — С урожая! Так же уговорено! Откель я ныне-то возьму? Обратно, что засеял, выкопаю?

Заря поглядела на Говена: что скажет?

— Двадцать мер — до осени давал, верно, — подтвердил боярин. — А про первые двадцать уговор был — до весны. И тому есть свидетели. А что рожь у тебя не уродилась, что мне за дело?

Люди Говена загудели. Но на этот раз тихонько. Никому плетей не хотелось.

— Совсем не уродилась? — уточнила Заря.

— Все как есть померзло, — вздохнул огнищанин. — И двух мер не набралось. Оттого и снова брать пришлось. Чтоб распахать да засеять.

— И много ли ржи посеял?

— Тридцать две меры, госпожа. Те двадцать, и что с зимы осталось. Рыбка нынче хорошо бралась, на ней выжили.

— А с осеннего урожая долг отдать сможешь? — спросила Заря.

— Осенью смогу. Огнище у меня новое, тот год с братом расчистили. Сам-семь возьму, а то и поболе.

— Ишь, разохотился! — вмешался боярин. — Долг на тебе. Пока не отдашь, все твое — мое!

Зря он влез. За недавнее вежество Заря его почти простила. И вот опять.

— Тебе, Говен, вижу мой суд и не нужен, — спокойно проговорила Заря. — Уже сам должника своего осудил и откуп назначил. Может я пойду тогда? — Заря упруго поднялась с места. — А за князя теперь ты у нас будешь?

Заря ждала, что боярин опять сдаст назад и повинится, но он, похоже, обманулся ее мягким тоном и уступать не стал.

— Так по Правде, княгиня! — твердо заявил он. — Что по нашей, что по вашей. Брал в долг — верни. Не можешь — отработай. На том стоим, тем град наш Плесков держится! И муж твой граду нашему клялся, что против обычаев не пойдет! А коли пойдет — то не быть тому ряду!

И подбоченился.

Заря сдержалась, хоть и не просто это было.

Как бы поступил сейчас муж, будь он на ее месте? Наказать боярина? Но за что? В договоре, который заключил Ульф с Плесковым и впрямь упоминалось, что судить плесковичей он будет по их Правде. И судится Говен не с варягом, не с воином Севера, даже не с чудином каким-нибудь, а с таким же плесковичем. Так что он в своем праве. Да и что Заре этот глупый смерд?

Смущал ее только дед с гуслями. Этот зачем здесь? Заре больше не казалось, что он — с Клестом. Просто рядом с ним постоял. Сейчас на него даже не глянул. А вот с Говена глаз не сводил.

А Говен… Говен взирал на Зарю надменно, задравши бороду. Боярин, парша ему в гриву. Да какой это боярин? Бояре — верные княжьи люди, старшая гридь, а этот — смерд. Купчик разожравшийся, наглый. Уверен ведь, что по его выйдет. За такое непременно надо наказать.

Думай, княгиня!

И тут Заря вспомнила, как рассказывал ей муж о своем недавнем споре с боярами по долгу. И как там едва до большой крови не дошло. Не понравилось люду плесковскому, когда муж с их боярина свое стребовал. А ведь и тут похоже. Тоже долг, который надо вернуть. Чуялось: не просто все, ой не просто.

Значит надо взвешивать каждое сказанное слово, примеряя: полезно оно им или во вред?

Мутное дело выходит. Одно ясно: Говен ей не друг. И огнищанина с семьей заложным отдать ему никак нельзя. Такое решение людям силу Говена покажет. Да и не по Правде выйдет. Потому что содеянное Говеном — это подлость. Перехитрил боярин огнищанина. А Правда — она ведь Перунова. То есть простая, без хитростей. Как удар молнии.

Но видит ли кто подлость боярина, кроме нее? Не похоже.

Значит что?

Значит сначала надо замысел боярина плесковичам показать. Иным торгашам обман сей, может, и по нраву придется, но большинству — вряд ли. Не любят свободные смерды, когда их обманом в кабалу берут.

Заря опустилась в кресло, спросила мирным тоном:

— А скажи-ка мне, Говен, почему ты второй раз дал Клесту в долг, когда уже знал, что он не сможет вернуть первый?

— Так добрый я! — развел руками боярин, явно передразнивая Зарю. — Когда просят меня, не могу отказать. Да и не знал я тогда, что у него урожай пропал. Только потом понял: не сможет мне Клест долг вернуть. Вот и пришел к князю («князю» он голосом выделил: к нему, не к тебе) за судом справедливым.

— То есть, когда давал двадцать мер, думал, что у него еще сорок есть? — уточнила Заря.

— Получается так, — согласился Говен. — Не сообразил сразу, что ежели он у меня двадцать берет, то сорок моих в закромах держать не станет.

— А сообразил бы — не дал?

— Получается так, — покивал боярин. — Но ведь дал. Ряд уложен.

— И ряд у вас такой, что взявши двадцать мер, Клест тебе сорок с урожая отдаст? — будто бы рассеянно проговорила Заря, вертя в руках четыре жеребья: то складывая их попарно, то разделяя. Совпадали половинки в точности. Никаких сомнений в подлинности.

— Такой вот ряд у нас был, — подтвердил Говен.

— Верно он говорит, Клест?

— Точно так, госпожа. С урожая сорок мер за двадцать. Но как же?..

— Помолчи! — оборвала его Заря. — Говен, так и было? С урожая сорок за двадцать?

— Истинно так, княгиня. Волох то знает.

— И первый ваш ряд таким же был? — уточнила Заря. — С урожая сорок за твоих двадцать? Всего восемьдесят.

— Опять верно, княгиня!

— Клест?

— Да, госпожа. Но…

— Помолчи, смерд! Слышали ли люди плесковские сказанное ими обоими?

Народ загудел. Заре подумалось: словно волн морских ропот. И то: собралось на площади немало людей, сотни три, а, может, и четыре.

— Хорошо! — Заря повысила голос. — Я выслушала сутяжников и приговор мой таков… — Она умолкла и молчала до тех пор, пока на площади не стало совсем тихо:

— Требование Говена признать справедливым! — Она сделала шаг и подняла руку, пресекая шум. — И выполнить ряд меж ним и огнищанином в точности.