— … Выполнить уговор в точности. Слово в слово! — торжественно произнесла Заря. — А именно: отдать Клесту старшине Говену все сполна, все восемьдесят мер ржи! С урожая.

Выражение довольства сползло с лица боярина, сменившись удивлением:

— Так у него же урожая! Не уродилось!

— Нет, — согласилась уже Заря. — Но будет. Вот соберет по осени урожай и отдаст. А не отдаст, тогда снова его судить буду. И строго! Ты слышишь меня, огнищанин! Согласен ли?

— Слышу, госпожа! Ой как я согласен! — радостно воскликнул Клест. — Все, все отдам, до зернышка!

— Я не согласен! — закричал Говен. — Он мне с нынешнего урожая отдать должен! С озимых! Таков уговор! Отдай мне мое, Клест! Или похолоплю тебя сей день!

И пристяжь боярская тоже завопила, поддерживая хозяина.

Ну наконец-то!

Знак Боричу, рев рога.

— Вилмар, Тюрнир! — произнесла Заря в наступившей тишине, — Возьмите смерда Говена и приволоките сюда! Вилд, Влиск! Запомните всех, кто вопит! Велите ратням городским сыскать и наказать!

Может у кого-то из людей Говена и была мысль защитить боярина, то она пропала, когда за дело взялись братья Варгдропи.

Между двух здоровенных свеев Говен выглядел подростком, весьма упитанным подростком. Братья вскинули его на помост, вспрыгнули сами, с треском уронили боярина на колени.

Народ на площади зароптал. Но умеренно. Будь на месте огнищанина кто-то чужой, небось, уже в било бы кто-то лупил, на вече созывая.

Говен что-то верещал, но Заря дала знак Тюрниру, тот взял боярина за горлышко и слегка придавил.

— Ты уже все сказал, смерд, — сказала ему Заря. — Вилмар, если от откроет рот, заткнешь его собственными зубами.

— Да, Трувордоттир.

Заря подняла руку. Площадь немного притихла.

— Знаете, почему этот опарыш, которого вы, люди плесковские старейшиной избрали, занял вашему огнищанину еще двадцать мер? — спросила Заря. — Да потому что хотел, чтобы тот новое огнище ими засеял. Да постарался как следует, потому что — свое себе сеял. И на то уповал Говен, что как засеет ваш Клест поле, — она старательно упирала на это, «ваш»: — … Так за старый долг и поле засеянное можно забрать вместе с будущим урожаем, и его самого похолопить. Хитер, верно?

Площадь опять загудела и Зара дала народу пошуметь некоторое время, а потом продолжила:

— Хитер-то хитер, да и жаден, но это ладно. Но когда он клятвы, пред лицом богов данные, корысти ради перевирает, это уже не ладно. Это преступление. Все вы слышали, каков у них ряд с Клестом был. И сам Говен это признал при всех. Что отдаст ему Клест долг не по сроку, а с урожая. А с какого урожая, озимых или яровых, это в ряде не сказано. А что Клест сказал: с озимых у него урожая не было. А раз не было, то и отдавать не требуется.

— Да ты… — зашипел Говен.

Он забыл, что сказала Заря. А Вилмар — нет. Свей ударил не кулаком, краем ладони. Но ладонь у него была ладонью викинга. Двух передних зубов как не бывало.

Зря.

Народ сразу зашумел. И очень неодобрительно. Кто-то даже к помосту подступил, кулаками размахивая.

Ох, как бы беды не вышло.

Не за себя Заря боялась. От смердов уж как-нибудь отобьются. Но если большая кровь прольется, что она мужу скажет?

И тут ей пришли на помощь.

Еще один старшина плесковский встал перед помостом, поднял руки над головой.

В лицо Заря этого плесковича знала, но имени не помнила. И за кого он, тоже не помнила. Однако в городе его явно уважали. Народ притих.

Значит, стоит подождать, что скажет. Если начнет за Говена сходу заступаться, тогда…

Но начал старшина с другого.

— Ведаю я, княгинюшка, что делах в ратных ты добре понимаешь, а в торговых не так уж сильна. Позволишь ли мне помочь-подсказать?

— Отчего ж не позволить. Говори, боярин.

За кого он — непонятно. Но ни вражды, ни угодливости Заря в нем не ощущала. Этакий добрый да разумный. Такие, однако, самые опасные. Но что бы ни сказал, всяко лучше, чем бойню устраивать.

— Благодарю, госпожа. Не пожалеешь о том. Народ плесковский знает: я всегда по чести решаю.

— Знаем тебя, Милслав! — крикнул кто-то. — Так и есть!

И другие крикуна поддержали.

Так или иначе, но теперь Заря хоть знала, как его зовут. Милслав.

— Вот сказала ты, что не надо Клесту ныне сорок мер отдавать, — добродушным голосом произнес старшина. — А так ли? Ряд заемный разным может быть. Если я, к примеру, артели по ряду снарядиться помогаю и за то на часть добытого уговариваюсь, то что это значит? А то, что я в долю вошел и коли не добудут ничего, то и мне, как им, с потерей быть. А если я в ловкость артельных не верю, тогда будет уже другой тогда ряд: что мне за добро мое столько-то положено. И что в заклад беру, непременно скажу. И о том, о чем ударили по рукам, вынь мне да положь! Потому важно в точности знать, какой у Говена и Клеста уговор был. О чем договаривались. — Старшина повернулся к Клесту. — Вот скажи мне, огнищанин, был ли кто из тех, кто не с ним и не с тобой, когда вы рядились?

— Не было никого рядом, Милслав, — вздохнул Клест. — Я, да он, да холопы его.

— Холопы не видоки, — отмахнулся старейшина. — Однако мы тебя, Клест, знаем, лжи за тобой не было. Так, люди?

Народ поддержал.

— Значит послушаем тебя. Говори, как рядились. И помни: народ плесковский тебе видок. Ложь не простим. Правду говори и не бойся. Коли присудит княгиня с тебя взять нынче, я помогу. Дам тебе сорок мер до осени без довеска. Потому что любопытно мне, как нынче дело обернется.

И глянул на Зарю со значением. Так, что она поняла: не о Клесте говорит старшина Милслав, о ней.

— Говори, не бойся, — повторил старшина. — Только не лги.

— Так это… — Клест одновременно и обрадовался и смутился. — Двадцать мер он мне дал. Сказал: сорок с урожая отдать.

— Сказал, что с озимых?

— Вроде нет.

— Княгиня, дозволь и этому сказать, — Милслав показал на Говена.

— Пусть говорит, — разрешила Заря и знаком показала свеям: отпустите.

Говен поднялся, сплюнул на помост кровавым сгустком, прошепелявил:

— С озимых отдать обещал! Так было!

— А говорили ли вы о закладе? — спросил Милслав.

Клест замотал головой.

Говен после паузы тоже качнул головой: соврать не рискнул.

И так зыркнул на Милслава, что Заря поняла: эти двое по разные стороны стены щитов.

— Коли так, то все просто, — показав радость голосом воскликнул Милслав. — Выходит ты, Говен, в урожай Клеста вложился, как я в артель добрую вкладываюсь! А есть ли вина Клеста в том, что урожай пропал?

— Нет, нет вины! — закричали сразу несколько голосов. — Не у него одного пропал!

— Урожай плох, да снетка нынче взяли ой хорошо! — крикнул еще кто-то, но на него зашикали.

— Выходит, не повезло тебе с урожаем, Клест, — сказал Милслав. — И Говену с тобой не повезло. И вины твоей в том нет, так боги решили. И что это значит? — Старшина повернулся к народу.

Все загомонили. Заря из этих воплей мало что поняла, а вот Милслав, похоже, понял. Поднял руки, прося тишины, а потом сказал тем же добрым и участливым голосом: — Прости, госпожа наша княгиня, что приговор твой под сомнение беру. Не вели бить-карать, послушай, прошу, как по нашей плесковской правде выходит.

— Говори, — разрешила не на шутку заинтригованная Заря.

— А так выходит, что за те двадцать мер, что Говен в урожай Клеста вложил, и вернуть не может, спрос не с него у Говена, а с тех, кто их без урожая оставил. С богов недобрых, с мороза, что озимые погубил. Однако слыхал я: все же собрал ты что-то. Две меры говоришь?

— Поменьше, — вздохнул Клест. — Полторы, может.

— А сеял сколько?

— Так шестьдесят почти.

— Получается, что в тех шестидесяти двадцать боярина Говена вклад. Третья часть, считай. Потому думаю я так, госпожа наша княгиня: должен Клест с тех полутора мер Говену третью часть отдать. Пол-меры, значит. Верно ли я посчитал, народ плесковский? Ничего не позабыл?

— Совесть ты позабыл! — взвился Говен. — Ты, Милслав, вижу, совсем страх потерял! Да я…

Второй раз бить его Вилмар не стал. Взял за горло и придавил немного. Говен аж побелел. Понял: сожмет пальцы нурман и сомнется хрящ. Тогда все, конец.

— Повезло тебе, Говен, что я здесь сужу, а не муж мой, — сказала Заря. — Он бы тебя за слова поносные непременно вирой обложил. Хотя что тебе вира? Ты же здесь, в Плескове, первый богатей. Только о том и мечтаешь, чтобы весь люд плесковский пред тобой стоял, как ты сейчас. На коленях, с хваткой на горле. Только не будет этого, пока мой муж здесь княжит!Уразумел? Скажи, если понял. Дозволяю. Отпусти его, Вилмар.

— Я понял, — хрипло проговорил боярин. — Понял, княгиня, — поспешно добавил он, когда ладонь нурмана легла на его загривок.

Глаз он не поднимал, чтобы не выдать переполняющую его ненависть.

— Раз понял, то иди, — разрешила Заря. — А тебе, Милслав, спасибо за мудрый совет. Я-то нашу, варяжскую правду добре знаю. Да только она воинская, не мирная, от вашей малость отличная. Вовремя ты меня поправил. Непременно князю расскажу о твоей помощи. А тебе, огнищанин Клест, надлежит вернуть вкладчику Говену пол-меры зерна сейчас, а с осеннего урожая сорок мер по уговору. Если будет у тебя урожай. А нет, так нет.

Заря поднялась.

— Коня мне. — И уже с седла, Вильду: — Брат, видел деда с гуслями? Приведи его ко мне.

Но познакомиться со стариком у Зари не получилось. Не нашел его Вильд. Потерялся.

Заря, впрочем, не слишком расстроилась. И вскорости забыла о гусляре.

А вот он о ней не забыл.

— … Не получишь ты ее, — сказал Говену тот самый старик с гуслями, которого не сыскали для Зари. — Никто ее не получит. О том в войске нашем все предупреждены. Кто ее или сына ее тронет, хоть пальцем, хоть чем, головы лишится. И сына ее это тоже касаемо. Кровная вражда с варягами никому не надобна.

— Вам — нет, а мне — да, — прошипел Говен.

Говорить ему было нелегко. Без зубов, с саднящим от хватки нурмана горлом.

— Мне — нужна. А вам я нужен. Кто еще твоему господину ворота откроет?

— Ты, — сказал старик.

Хотя какой он старик? Только борода да патлы седые о зрелых годах говорят. Да и те, похоже, фальшивые.

— Ты откроешь, — сказал мнимый гусляр. — И в Плескове тебе после сегодняшнего не жить, а потому выбора у тебя нет. И ведь не за слова добрые ты это сделаешь, а за мзду немалую.

И Говен промолчал. Кругом прав гость.

Да только и по его не будет. Не станет Говен вождю латгальскому ворота открывать. Да кто ему этот Талис? Никто. Вот Елдеты он бы, может, уважил. Если бы тот уважил его. А что это за уважение — кусок кожи с княжьей печатью да посланец, который Говена ни во что ставит. Хватит с него унижений! И Плескова хватит! Пропади он пропадом! Было бы серебро, а с ним Говен где угодно устроится. Хоть в Полоцке. Князь тамошний с варягами не в дружбе. На том и сойдутся. Особенно, если есть серебро. А оно у Говена есть. И еще будет. Он уже знает, откуда.

Если Говен полагал, что посланец-латгал к нему пришел, то напрасно. Был у вождя Талиса в Плескове человек понадежнее Говена. Тоже в городе не из последних, и не одной лишь выгодой связанный, как Говен, а еще и родич кровный. Этот не подведет.

А Говен, проводив посланца, пошел к соседу, боярину Жировиту.

Жировит был из тех, кто за князя нурманского на вече кричал, да то осенью было. Ныне, небось, пожалел. А когда латгалы Плесков возьмут, еще и не так пожалеет.

Предупреждать о будущей беде соседа Говен не собирался. А собирался он сделать Жировита немного беднее. А себя — богаче. И то: все равно захватчики подворья боярские подчистую ограбят, а так в хорошие руки денежка попадет. В его, Говена.

— Слыхал, слыхал, как тебя обидели, — сказал Жировит не без злорадства и уже после того, как пригласил соседа за стол. — Что делать станешь?

И блюдо с мясом пододвинул. Издевался.

— Уеду, — Говен к мясу не притронулся, только медовуху пригубил. — Купи подворье мое, Жировит.

Говорить ему тоже было трудно.

— Городское или то, что в посаде? — уточнил боярин.

— Да оба, если нужда есть.

— Нужды нет, — Жировит внимательно посмотрел на соседа. — У меня.

Что за слова такие? Сам пришел, сам предлагает, и вдруг — нужда?

— Так купишь?

— А сколько попросишь?

— А сколько дашь?

Торговались долго. Говену удалось выторговать едва пол-цены от настоящей. Зато серебром и сразу, а не шкурками к лету, как Жировит навязывал.

Довольны были оба. Говен ушел с двумя мешками, набитыми монетами вперемешку с резами и слитками.

Во дворе, который уже и не его был, боярин велел седлать пару коней, а сам прошел в дом, кликнул сестрича[12], которого воспитывал с детства и кому верил, как себе.

Своих сынов у Говена не было.

Велел сестричу собираться в дорогу бронно и оружно, сам тоже кольчугу поддел и секиру за пояс сунул, бросил всполошившейся жене:

— Вернусь завтра.

Ага, как же.

Завтра сюда Жировит нагрянет и выставит постылую бабу. Жену Говен не любил. Стара, некрасива, да еще бездетна. Взял ее из-за приданого. В новой жизни такая обуза ни к чему.

Со двора Говен с сестричем выехали уже в сумерках. Полученное от Жировита серебро покоилось в седельных сумах вместе с нажитым прежде.

— Куда, боярин, по ночному? — спросил его ратник-привратник.

— Тебе что за дело? — прошепелявил Говен.

— Так скоро велено ворота затворить, — пояснил вой.

— Ну так и затворяй! — буркнул Говен.

И пустил коня рысью. Сестрич — за ним. Кивнул, однако привратникам и добра пожелал. Он до того два года в городской рати службу нес.

— Вишь каков боярин! — сказал ратник напарнику. — Правильно его сегодня поучили. Бояре наши — чисто разбойники.

— Не все, — возразил напарник. — Став не таков. И Милслав не таков.

Оба поставили копья к уже прислоненным к стене щитам и принялись обсуждать плесковскую старшину.

По Говену тоже прошлись разок-другой. Обидно. Услышал бы боярин, непременно осерчал. Хоть и говорят: на правду не обижаются, но это и есть самая неправда. Потому что именно на правду и обижаются больше всего.

Говен не услышал, но судьба ратней от того не изменилась. Потому что в тот самый день в карауле будут стоять тоже они.

Посыл от союзных прискакал к Талису в тот же час, когда Говен покинул Плесков.

— Нашли нас, — сообщил посыл. — Сам князь там был.

— Вот как? — удивился Талис. — Битва была?

— Не было. Только наших с десяток побили, — вздохнул посыл. — Князь без дружины был. Налетели, приманку забрали и водой ушли.

И рассказал в подробностях, как было.

Талис усмехнулся:

— Оплошали вы знатно.

Посыл промолчал. Что тут скажешь?

— Как теперь уходить будете, без лодок? — спросил Талис.

— Как только, так сразу, — сказал посыл. — Решили: ждем, пока рать из Плескова не выйдет, а там и уходим.

Талис нахмурился.

— Уговор другой был, — напомнил он эсту.

— Я причем? — пожал плечами посыл. — Старшие так решили.

Талис выругался.

Если эти трусы снимутся с места раньше времени, все насмарку.

Но посыл успокоил:

— Старшие сказали: если ты гневаться станешь, то знай: мы недалеко отойдем. На полпоприща. Там болото обширное, на нем — гать. Вот за гатью, на островке и станем. Там отобьемся.

Другое дело. Так даже лучше выйдет. Болото есть болото. Нурман перед ним застрянет надолго.

* * *

Мы вернулись в город еще до темноты.

Я велел Стегу и Гагаре готовить воев. В планах завтра с рассветом отправиться учить жизни вторженцев.

Распоряжения отдал, а сам пошел к жене. О суде ее мне уже в общих чертах рассказали, но послушаем первоисточник.

Послушал. Одобрил. Особенно то, что не стала свое первое решение продавливать, а приняла совет Милслава. Понятно, что этот боярин тоже небескорыстен. Есть у него терки с Говеном, есть. Но Милслав наш, а Говен — Говен и есть. Вякнет — оставшихся зубов лишится.

А она хороша, моя Заря. Была. Сейчас ну прямо красавица. Глаз не отвести.

Я всегда считал, что мне заходят сугубо спортивные девушки. А вот и нет, оказывается. Это же мечта, а не фигурка. И личико тоже округлилось, похорошело. Не Гудрун, но красотка-красотка.

А еще она мать моего сына, который сейчас спит в соседней клети под присмотром пары нянек.

— Нравлюсь тебе? — Повернулась боком, придерживая потяжелевшие груди ладошками. — Хочешь меня?

— Очень.

Но не шевельнулся. Смотрел.

— Так возьми!

И я взял. Но это оказалось непросто. В первый раз она увернулась. Во второй — бросила в меня покрывалом. В третий — неожиданно и сильно толкнула в живот. Ладно. Битва, значит? Я тоже так умею. Только лучше. Нырок, подхват, бросок. И вот уже кто-то летит вверх тормашками на наше брачное ложе…

И ловко выскальзывает из-под меня. И даже с захватом в ножницы моей кудрявой головушки. Этак можно и шею свернуть. Запросто. Всадница же. Еле вывернулся. И то потому что Заря ослабила хватку. А потому, освободившись, честно рухнул на спину:

— Ты победила!

Улыбка до ушей.

— Плати виру, побежденный! — Встала мне на грудь коленками.

— Что пожелает моя госпожа? Сразу скажу: мечи не отдам!

— Я желаю пойти с тобой на эстов!

Молчу.

Нечего сказать.

— Или не убедился, что прежняя сила ко мне вернулась?

И опять не нечего возразить. Зато понимаю, зачем вся эта акробатика.

Вроде бы обещал я шутейно, а все же обещал.

Но взять я ее не могу.

— А на кого я Плесков оставлю?

— Гагара справится.

— Нет. Он норег. Ему эти поводья не удержать.

— Тогда Стег!

— Нет.

Перестала улыбаться. Взгляд построжел.

— Если ты думаешь, муж, что я всю остальную жизнь буду в тереме сидеть да челядь строить, то — зря. Не будет так.

— Не будет, — соглашаюсь я. — Обещаю: будут тебе битвы. И не скучные гонитвы по болотам, а настоящие.

— Слово?

— Слово, люба моя!

Разъехались коленки в стороны, наклонилась: лицо к лицу:

— Я запомнила. Но это не вся твоя вира.

— Что еще? — Я снова напрягся.

— Еще одного сына хочу! Прямо сейчас!

Вот это требование, которое я — с удовольствием.

И это была славная битва, в которой не было побежденных. Только победители.

Уже засыпая на моей груди, Заря еще раз напомнила:

— Битвы. Ты обещал, муж.

— Будут, — подтвердил я, обнимая ее покрепче. — Перун мне свидетель.

И Перун услышал.