(Начало марта 1953 года)

Новый год встретили в Доме учёных, весело, широко, с балом-маскарадом, с высоченной, под потолок, ёлкой, с поздравлением руководства. Приезжал заместитель министра, но Варя не запомнила его фамилии. Предпраздничная суета и сам праздник на время отвлекли её от житейских обстоятельств, а складывались они далеко не лучшим образом. После похода в лес, о котором Варя вспоминать не хотела, но всё равно вспоминала, семейная жизнь дала трещину. Жатько то игнорировал жену, то придирался к каждой мелочи. Она подала бы на развод, если бы не одно но: Варя ждала ребёнка. И, вспоминая объятия Коэтиро, она не знала, каким родится малыш: светловолосым, сероглазым, как Жатько, или же его волосы будут тёмными, глаза чёрными, а лицо смуглым? Она не знала, как быть, как поступить в такой ситуации. Как комсомолка она должна была сказать всю правду мужу и честно признаться, что не любит его. Но стоило Варе подумать, что малыш останется без отца… Ведь даже если это ребёнок Коэтиро, то он может быть похож на неё, а развод – необратимый шаг. И японца после того выхода в лес она больше не видела. Спросила у профессора Михалькова, и того просто затрясло от ярости: оказывается, Коэтиро перевели в БУР – барак усиленного режима.

– Лучший работник! Исследователь! Настоящий учёный – у меня на нём все темы держались, вся лаборатория! Он же специализировался на гинкго! – доказывал Михальков в кабинете генерала Ветрова, но генерал, выслушав профессора, сказал:

– Я займусь этим вопросом. К сожалению, наши режимники подключили военного прокурора, а тот начал, как выражаются прокурорские, «раскрутку» – новые статьи обвинения появляются в деле. Собираются этапировать вашего японца в Хабаровск. Так что ничего не могу обещать. Но попытаюсь пробиться к Самому…

И не успел. Пятого марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, рано утром, страна узнала о конце эпохи: умер Иосиф Виссарионович Сталин. Варя плакала, не сдерживая слёз – почему-то поняла, что со смертью Сталина умерли и её надежды быть счастливой.

Институт будто притих – не знали, чего ждать. И каждый раз, видя над входом большой портрет товарища Сталина в форме генералиссимуса, Вара смахивала с ресниц слёзы. Коэтиро она больше никогда не увидит, это недвусмысленно дал понять Михальков, рассказав о своей последней встрече с Ветровым.

– Варенька, переводят нашего генерала. Повышают, так сказать, по службе. Наш куратор вон как высоко пошёл – второе лицо в государстве будет, если не первое. Но что-то зябко мне становится, как подумаю об этом. Столько всего вложено в исследования, в институт… Да фактически три института здесь работают… И продвинулись во всех направлениях так далеко, учёных сколько воспитали – и каких! Светлые головы! Мы, – тут он замялся, – …совет учёных городка, если так можно назвать наше самовольное образование… хотели создать интеллектуально обогащённую среду… самое главное здесь – это не знание производить, а людей! Люди! Люди, Варенька, наше главное достижение и достоинство!

– Да что люди. Люди разные у нас. Вон хотя бы контролёров взять. Или … – Варя потупилась.

– Да, ваш муж – тот ещё фрукт. Продукт эпохи. Ведь сколько их развелось в органах. Но не будем о грустном. Я с ними ещё в тридцать восьмом пообщался. До сих пор хватает – хорошо, сразу в шарашку перевели…

– Так вы что, тоже заключённый? – Варя ужаснулась, но тут же смутилась, однако профессор только рассмеялся:

– Да нет, освободили, ещё в сорок шестом году. Вот только судимость пока не сняли. И поражение в правах. Так что нормально жить и работать я могу только здесь – в нашем дорогом посёлке. Но мне и тут хорошо, я счастлив, у меня интересная работа, и вы вот – племя молодое, незнакомое, постоянно радуете. Да и где бы я мог вот так вот, накоротке, вечером за чашкой чая, пообщаться с нашими академиками? Только здесь, на секретном объекте. Вот и вас, молодых, стараемся научить общаться, шире на вещи смотреть, системнее, как выражается наш уважаемый академик Аствацтуров. А ведь если глубже взглянуть, держат нас здесь и дают заниматься наукой, чтобы ещё больше бомб наделать. А каждая бомба – это уничтоженный город – сотни тысяч, миллионы людей. Людей, Варя, со своими помыслами, желаниями, надеждами на счастье.

– Но так ведь и у них есть бомбы, и если бы не нужно было сдерживать… поджигателей войны, – Варя запнулась.

– Не говорите казённых фраз, Варя. Нам дают заниматься нашим любимым делом, и мы счастливы.

– Ну как, ну всё-таки… Разве ж не они сбросили бомбу на Японию? – девушка осеклась, вспомнив Коэтиро.

– Да, всё это так, да, нужно их сдерживать. Но мы здесь попадаем в дурную бесконечность: да, мы сделаем больше бомб, они в ответ сделают ещё больше, мы ещё, они… – Профессор вздохнул. – А ведь это, Варенька, огромные затраты. И потом, есть ещё ведь мирное использование атомной энергии. Это производство электроэнергии, это огромное количество энергии. Но это – вопросы прикладные, а вот мы с вами при помощи Коэтиро-сан столкнулись с совершенно новой, мировоззренческой, я бы сказал, проблемой. Я пытался объяснить это коллегам, но, по-моему, они ещё не могут понять… Сам наш научный руководитель, академик Пронин, не до конца понимает, что здесь нет урана, что его здесь не может быть в принципе. Каким образом он накапливается в обычных пихтах? Какую роль он играет в обмене веществ этих пихт? Да никакой он роли не играет, просто накапливается. Мы столкнулись с чем-то пока непонятным, но подозреваю, что естественным на нашей планете. А священная роща? Вы же читали, Варенька, отчёты. Это особый вид гинго. Такого нет нигде, это белый гинкго. Обычно цвет коры тёмный, тёмно-серый, а здесь белоснежный, почти как у берёзы. Но откуда гинкго на Алтае? Да, они росли здесь миллионов двадцать… ну, пятнадцать лет назад, но как этот реликт сохранился здесь? Тайна, не загадка, Варенька, а именно тайна. Загадки, они разгадываются и имеют ответ, а тайн в науке быть не должно. Не строятся научные гипотезы на фундаменте тайны… Что с вами? Плохо? – Варя кивнула, стирая пот со лба. Мутило, кружилась голова – беременность она переносила тяжело, но на работу ходила, каждый раз надеясь, что придёт и увидит Коэтиро. – На лёгкий труд вас надо переводить, идите-ка домой, на посту скажете, что теперь будете работать с документами на дому. А увольнительную для охраны я сейчас выпишу.

Домой не хотелось, но действительно надо было прилечь. Постоянно клонило в сон, аппетита не было совсем, Варя с трудом заставляла себя есть. До посёлка её подвезли, и, не раздеваясь, она прошла к кровати, села, закрыв лицо ладонями. Хотелось заплакать, зарыдать в голос, но слёз не было. В груди тихо жгло. Боль, казалось, разорвёт сердце. Она вдруг ясно поняла, что никогда больше не увидит Коэтиро, не услышит его голоса, не ощутит тепло его рук. Раньше она ходила в рощу – одна, всегда, как только выдавалась свободная минутка. И тоску будто снимало рукой, будто счастье, тот маленький миг, и любовь, разделённая с Коэтиро на этом месте, разрослась, стала большой, осязаемой и каждый раз лечила её больную душу. Но с месяц назад эти прогулки прекратились – в роще открылись горячие ключи и, хотя вокруг ещё лежал снег, среди белоснежных гинкго ходить стало небезопасно – в любой момент под ногами могла провалиться земля. Уже несколько учёных пострадали, провалившись в наледи. Михальков был страшно удивлён, но исследований не прекратил, усилив меры безопасности. Варя вздохнула, подумав, что ещё один рай на Земле умирает, как умер Коэтиро… и, поймав себя на этой мысли, замерла.

Будто откуда-то сверху увидела рощу. Вот японец обнимает её, вот она отвечает на поцелуи… А это кто? Неужели Балашова? Как она прошла мимо конвоира?…

Тут же, будто отвечая на мысленный вопрос, она увидела солдата. Горит костерок, в руках кружка, а рядом… Виталий? Ему же стало плохо, его же Валентина домой повела?..

Комендатура… Варя снова увидела мужа. Он сидит за столом, прихлёбывает чай. В дверь решительно постучали. На пороге возник давешний конвоир.

– Товарищ майор, сержант Костылев по вашему приказанию прибыл!

– Так, Костылев, присаживайся. Чайку, может, выпьешь?

– Нет, товарищ майор, только что из столовой. Кормят нас достаточно.

– Ну раз достаточно, тогда сразу к делу. Вот тебе бумага, вот ручка, садись пиши.

– А что писать-то?

– Рапорт пиши про вчерашнее происшествие. А я задним числом оформлю.

– А что писать-то, товарищ майор? Как вы проверяли нас на маршруте?

– Нет, ты напишешь, как сотрудница Жатько вступила в половую связь с военнопленным Щ-1224, Коэтиро Кайфу. А ты вовремя это пресёк, о чём докладываешь мне по команде… То есть не мне, а пишешь на имя майора Иванова.

– Извините, товарищ майор, такое я написать не могу. Во-первых, потому что не видел, во-вторых, не пресекал, а в-третьих, не имею доступа на объект. Вот если бы они до семнадцати ноль-ноль не вышли бы с объекта, тогда я по инструкции сообщил бы на контрольный пост и действовал в соответствии с распоряжениями. А так получается, что я самовольно проник на объект, а это трибунал.

Варя увидела белое от ярости лицо мужа, его дёргающуюся щёку.

– Будем считать, что проверка прошла успешно, – будто выплёвывая слова, проговорил майор, – тебя можно аттестовать…

Картинка снова сменилась, и Варя опять будто плыла над лесом, рощей гинкго, над горой…

Коэтиро… Коля… Рванулась к нему, припала к груди… Почему он не видит? Не обнимет? Она снова будто взмыла вверх… и увидела фигуру мужа… Рука на взлёт, пистолет… сухо щёлкнул выстрел… Японец упал, и тут же под ним забил ключ, вода гейзером брызнула вверх, и тело Коэтиро стало медленно погружаться в воду…

– Стой, сука, куда? – заорал Жатько, бросаясь к промоине, но почва из-под его ног ушла: он провалился по колено, потом с трудом выбрался, схватившись за ствол молодого гинкго. Оглянулся, но трупа японца уже не было видно. И ключ, только что бивший в небо, тоже пропал. Пятно крови на снегу, тонкая дорожка ярких капель – и ровный, пушистый снег…

– Бред… – пробормотал майор, – бред… этого не может быть! Сука, что я предъявлять буду?! – заорал он, вспугнув птиц. – Следы, следы не затоптать…

– Товарищ майор, товарищ майор! – в горку бегом поднимались два конвоира.

– Уйти хотел, сука! Тансекбаев, давай быстро сообщай. Пусть направляют собаку, выездную группу… Ушёл! Мы с тобой рощу прочешем, а ты что стоишь, рожа узкоглазая? А ну марш выполнять приказ! Бегом сообщай в караулку!..

Задул ветер, роща задрожала, завибрировала каждой своей веточкой и будто вздохнула. Светящиеся стволы на глазах поблекли, съёжились. Потом ещё раз раздался похожий на тяжёлый вздох звук, и вот уже кривые сучья покорёженной осины стоят там, где только что были невесомые, светлые деревья. Сухие стволы росли прямо из болотины, непонятным образом не замёрзшей.

– Буран начинается, кажись, серьёзный. Уходить надо, товарищ майор!

– Стоять! Стоять, сказал! – заорал Жатько, и тут же был свален на снег мощным порывом ветра.

– Товарищ майор! Машина вышла! – доложил подбежавший киргиз. – Буран, товарищ майор.

– Давай к деревьям! – попытался перекричать вой ветра Жатько. Но тут будто что-то топнуло – раз, другой, третий… Солдаты побежали навстречу свету фар «студебеккера». Жатько вскочил, согнулся, закрывая лицо от ветра, хлеставшего в лицо.

– Тёмный буран, выбираться надо! – крикнул кто-то из машины.

Но не буран это был. Казалось, будто что-то огромное бежало следом… нет, не бежало, а шло тяжелым неторопливым шагом. Бухающие удары о мёрзлую землю приближались, несмотря на то что автомобиль нёсся на пределе скорости…

В лицо будто швырнуло горсть снега…

Варя вздрогнула, медленно посмотрела по сторонам: она дома, на своей кровати, вот стол, умывальник, зеркало над ним, комод в углу, второй стол – обеденный – возле окна, а за окном завывает буран, будто стонет и плачет и рыдает…

Варвара рухнула на подушку и тоже зарыдала вместе с бураном, будто растворившись в нём, став его частью…