(Середина июня 2014 года)

К Балашихе я обычно не присматривался, да и видел-то её два раза: первый – когда она меня после «приступа» в гостинице откачивала, и второй раз на следующее утро, когда с Петром чудом не погибли под копытами Миколая, быка-производителя. Но и в первый, и во второй раз причин для того, чтобы особо отметить старуху, не было. Пожалуй, единственное, что привлекло моё внимание – рамка с фотографиями на стене. Но тогда, в доме знахарки, я был немного не в себе после «галлюцинаций». Теперь же выясняется, что галлюцинации были слишком реалистичны.

Пошли к ней после обеда, сразу из дома Исмаилыча, не заворачивая поесть. Петро, всю дорогу что-то канючивший про обед и про то, что бабка «удавится от жадности, а чашки чая не нальёт», был очень удивлён приёмом. Балашиха ждала нас.

Войдя в дом, сняли обувь на крыльце, прошли по домотканым половичкам через сенки и, толкнув дверь, увидели накрытый стол. Пол на кухне, она же гостиная, был застлан такими же домоткаными половиками. На стенах, по старинной моде, висели оформленные в рамки фотографии самой хозяйки дома и её многочисленных родственников.

– Ну вот и гостенёчки дорогие пожаловали. Давно уж вас жду, дожидаюсь, все жданки съела. Отведайте пока, что Бог послал, со мной переслал, – зачастила старуха, смахивая полотенцем несуществующие крошки со стульев, а я внимательно смотрел на неё, будто вообще первый раз видел.

Бабка явно переигрывала, строя из себя Бабу-Ягу. Прибаутки и поговорочки не вязались с её оценивающим, холодным взглядом. Причём смотрела она в основном на ботаника, встретиться глазами со мной почему-то избегала. Я подошёл к умывальнику, вымыл руки, не побрезговав предварительно намылить их столетним грязным обмылком, тщательно вытер льняным полотенцем не первой свежести, молча прошёл к столу и только тут почувствовал, как зверски проголодался. Не говоря ни слова, пододвинул к себе тарелку с грибами и принялся есть.

– Здравствуйте, Валентина Сергеевна! – опомнился Петро, до этого ошарашенно глядевший на меня. Он просто оторопел от такой наглости, но бабку это, видно, развеселило. Она хихикнула и, тут же чинно спрятав руки под передник, произнесла согласно канонам русской народной сказки:

– Узнаю птицу по полёту, а добра молодца по соплям! Проходи и ты, Петруша, пока этот сокол не склевал всю жратву.

Петька присел рядом, а я отметил, что уже мысленно называю его как-то панибратски, что ли? Интересно, когда это он перестал быть посторонним человеком и стал своим?

– Сергевна, а я грибы что-то не очень, – промямлил Петро, присев на самый краешек стула. Я фыркнул – точно, теперь ботаник грибы разлюбит на всю свою оставшуюся жизнь! – Мне бы картошечки.

– Вот все дела брошу, да в подпол полезу, картошки наберу да тебе нажарю. Вон, бери вилку да холодца цепляй с блюда. А ежели горяченького захотел, то борща налью.

– Давай борща, – согласился Петро.

Бабуля неторопливо прошла к газовой плите, сняла крышку с большой кастрюли, налила две поварёшки супа, зачерпнула третью – с гущей, но, передумав, выплеснула обратно.

– Ешь, соколик, не стесняйся, жирок наедай, щёки отращивай, – и старуха поставила тарелку перед замом по науке. Тот пробормотал что-то в благодарность и взял ложку. Я на них не отвлекался, наворачивая и жареные сморчки, и холодец, и пирогами с картошкой не брезговал, и огурцы с помидорами, ядрёные, бочкового посола, тоже уминал за обе щёки. Думал, как начать разговор, о чём спросить в первую очередь – а вопросов к старухе накопилось много. Но Балашиха сегодня, видно, не в настроении была, или шлея под хвост попала, но она долго и занудно выговаривала Петру о том, как нужно сеять, как нужно пахать, как ухаживать за скотиной…

– Вот в ранешные времена председатели были так председатели. Фёдор Егорыч, конечно, тоже не плох, мужик с гвоздём, крепко совхоз дёржит, но народ он разбаловал. А народ держать надо, под самые жаберки держать, чтобы по струнке ходил да дыхнуть боялся лишний раз, без разрешениев-та. – Пётр что-то попытался вставить, но старуха перебила его:

– Вот раньше председатель на ферму приезжает, да приезжает-та он не сразу, вначале весь совхоз объедет, всё обсмотрит, всё хозяйским взглядом заметит да отметит. А на ферму уж в последнюю очередь заезжает. Посмотрит, как доярки коров доют, как скотники стойлы чистют, и если что не так – р-рраз, и по роже. Строго тут было у нас, по-военному. А мы и старались, доили, да столько надаивали, сколько сейчас коровы и дать-то молока не смогуть, даже если к ним доярки с помощью присоединятся. Вот так и жили – и в войне участвовали, и в труде.

– Да что вы такое говорите, Валентина Сергеевна? Никогда у нас в совхозе рукоприкладства не было, да и вы никогда дояркой не работали.

– А ты не встревай, когда старшие говорят. Молод ещё, зелен, старших-та перебивать. – И старуха постучала по столу пальцем – сухим, узловатым, с чистыми, ровными ногтями и большим перстнем. Я хмыкнул – ботаник прав, даже я, городской житель, понимаю, что таких рук у доярок не бывает. И колечко на совхозную зарплату такое не купишь – большой перстень на указательном пальце сделан в виде звезды, в центре – чёрный камень, вокруг пять штук рубинов – некрупных, со спичечную головку, вкрапления бирюзы и, кажется, речной жемчуг.

– Валентина Сергеевна, вы что-то нам рассказать хотели. И в гости звали, – недоуменно развёл руками Петро.

– А про кого ж тебе рассказать, соколик? Про подельника твоего, Исмаилыча? Не к ночи будь помянут покойничек. А принял он смерть жуткую, такую и врагу злейшему не пожелаю. А смерть-то, она рядом ходит. Смерть, добры люди говорят, не за горами, а за плечами. Так ведь, Пётр свет Аркадьевич?

«Ушлая бабка», – отметил я про себя. Налил из стеклянного кувшина молока, в два глотка выпил, утёр рот ладонью.

– Не пронесло бы, Яшенька, после огурчиков-то, – ядовито заметила бабка. – А то, может, самогоночки моей фирменной отведаешь? Хорошая самогонка, на семи травах настоянная, кедровыми орешками очищенная да наговоренная правильно…

– Это как? Чтобы пили и ещё хотелось? – пошутил я.

– Да не, чтоб организм, значится, весь очишшалси, а душа бы с телом в равновесие приходила. Петруша, свет мой, сбегай-ка на огород, надёргай редисочки баушке да лучку зелёненького сорви, пучок. Только смотри, по одному пёрышку дёргай, а то оборвут все перья, когда следующие вылезут – гадай потом. Да и укропчику тоже побольше – будылья не дёргай, веточек молодых. Окрошечки захотелось.

Ботаник, обречённо вздохнув, отодвинул тарелку с недоеденным борщом и встал. Хлопнула дверь. С моего места в окно было видно, как он прошёл через двор, открыл калитку в огород, и, словно журавль, высоко поднимая колени, зашагал меж грядок.

Балашиха достала из кармана «Беломор», постучала пальцем, выбивая папироску из надорванной пачки. Быстро ухватила губами картонный край и привычным движением, не выпуская папиросу изо рта, смяла мундштук гармошкой. Чиркнула спичкой, затянулась раз, другой, не сводя с меня испытывающего взгляда. Маска доброй деревенской бабушки исчезла, теперь напротив меня сидела умная, прожжённая, прекрасно знающая цену людям и, соответственно, ни в грош их не ставящая женщина непонятного возраста. Отметил, что даже морщин на лице стало меньше, после того как отбросила ужимки и перестала ухмыляться.

– Ну что, Яков Иванович, вопросов у тебя, чувствую, много, у меня ответов ещё больше. И говорить нам нужно долго, предметно и без лишних свидетелей. Думаю, к Петро ты привык, он парень забавный, беззлобный, но – что знают двое, то знает и судья. Да и свидетели долго не живут, особенно у нас тут. Поломошное – место гиблое, здесь столько смертей на одну деревню пришлось, сколькими иной район похвастаться не может, я ещё про лагеря молчу. Не Колыма, конечно, и лагеря вполне приличные, но лагеря, а не санаторий. И не надо на меня так смотреть, я с тобой ещё ласково разговариваю.

– Сама-то заключённых не стреляла? Японцев, например? – спросил, чтобы перехватить инициативу. Бабка, того гляди, допрашивать меня начнёт – чувствуется старая энкавэдэшная школа.

Старуха побледнела, но больше никак не показала, что вопрос задел за больное место:

– Об этом мы позже поговорим. – Я отметил, что не стала оправдываться, объяснять или уходить в сторону от темы разговора. – А сейчас подойди посмотри, может, ещё кого кроме Жатько и своей бабки узнаешь на фотографиях, – и она кивнула в сторону рамок.

Я не стал спорить, прошёл к стене, встал, рассматривая простые, наивные лица давно умерших людей. Людей из прошлого века. Но мелькнула мысль, что от Балашихи можно ожидать выстрела в спину, поэтому и вздрогнул, когда резко стукнула дверь.

– Яшка, там вертолёт прилетел! – закричал с порога Петро. – Вальсергевна, держи свою траву, – он поставил тазик с редиской, укропом и луком на табуретку у двери и, добавив: – На стадион садится, не наш, не полицейский, – выскочил из дома.

Я повернулся к Балашихе, посмотрел на неё и почему-то сказал:

– Коэтиро… его фотографии тут нет.

– Не из породы, а в породу, – спокойно отметила старуха, кивнув головой. – А то ты не знаешь, что вертухаи никогда с зэка не фотаются. Но вот что имя знаешь, даже не удивляет. Раз показали, значит, так надо. Иди, там твоё начальство прибыло. Разговоры так не ведутся, тем более серьёзные.

Я шёл следом за Петро по размытой дождями тропке и думал, что недооценил Балашиху, посчитав её обычной деревенской бабкой. Иначе бы подошёл к ней по-другому…

Стадион, большой, с остатками трибун и помещений для спортсменов, находился традиционно возле школы, в центре села. Ребятня уже облепила машину с родной эмблемой корпорации РИП на белом боку. Кто-то из особо шустрых мальчишек даже залез в кабину пилота. Ми-17, большой, вместительный, с открытой задней аппарелью, быстро разгружался. Двое ребят из службы безопасности споро грузили ящики и коробки в кузов совхозной «газели». Тут же стояла Аллочка, потерянно кутаясь в ярко-красный палантин, наброшенный поверх чёрной куртки с капюшоном. Вот её-то в здешних палестинах не ожидал увидеть вообще!

– Аллюсь, тебя за что в ссылку отправили? – распахнул я руки, приготовившись обнять, но девушка отстранилась.

– Вас поздравить можно, Яков Иванович?

– С чем? – я удивился и тут же начал перебирать в уме все варианты: от повышения в должности, премии и до всевозможных штрафных санкций. Но ответ меня просто огорошил. Словно обухом по голове, стукнули слова хорошенькой секретарши. Пожалуй, даже не сами слова, а обида, с какой она это сказала:

– С законным браком!

– ?! – я потерял дар речи.

– Мне сейчас только что сказали, что вы пошли делать предложение какой-то Вальке, с которой… – она всхлипнула… – как сказал председатель, в дёсны целуетесь.

За моей спиной раздался дружный смех, загоготали все – и шофёр, и Егорыч, приехавший лично встретить гостей, и ребята-безопасники из «РИП». Наверное, на лице у меня отразилось всё, что я думаю о шутниках, потому что смех перешёл в богатырский гогот, и даже Аллочка улыбнулась, но тут же спросила:

– Так вы меня разыграли?

Она нахмурилась и с негодованием глянула на ржущих мужиков. Наши, риповские, зная характер этого милого создания, тут же постарались сделать «серьёзные» лица. Характер у секретарши Пал Палыча был не сахар – и это ещё мягко сказано! Она не скандалила, не ввязывалась в интриги, но была в курсе всего, что творилось в филиале и всегда держала руку на пульсе событий. Обид не показывала, умела с ними справляться, внешне, по крайней мере. Но с ней никогда нельзя было быть уверенным, что твои сегодняшние неловкие слова или нечаянная двусмысленность не обернутся через пару месяцев срочной командировкой – и обязательно в момент, когда ты собрался в отпуск или тебе срочно надо быть на свадьбе друга. Впрочем, мелкая мстительность не распространялась на меня – пока. Хотя как минимум эту поездку в колхоз организовала точно она, подложив шефу приказ на подпись, а мне хорошую свинью. Рыльце у меня, учитывая Аллочкин «реестр обид и оскорблений», было точно в пушку: не так давно, в декабре, после новогоднего корпоратива, мы с ней проснулись в одной постели. Я редко пью много, обычно две стопки – и всё, а тогда что-то перебрал. Учитывая состояние после обильных возлияний и то обстоятельство, что я ничего не помнил, скорее всего, дело тем и закончилось, что просто выспались после гулянки – что «усугубляло» мою вину. Потому что Аллочка перестала со мной разговаривать – только по делу, когда уже невозможно было отвертеться, и только с плохо скрываемым сарказмом. Видно, «ночь любви» разочаровала красотку. Но я только ухмылялся по этому поводу: большая девочка, должна понимать, что от пьяного мужика ждать сексуальных подвигов глупо. Хотя я даже предполагать не стал, сколько в тот вечер выпила наша недотрога. Затащить Аллочку в постель – предмет многочисленных пари и главная тема обсуждений в нашей риповской мужской компании, но пока счастливчика не было. Кроме меня. Однако из чувства самосохранения я об этом на работе не распространялся и вообще факт совместного сна я «постелью» не считаю.

Аллочке на вид лет двадцать пять, не больше. На самом же деле у неё за плечами институт и десять лет стажа. Подозревал, что ей медленно, но верно к сорока – тридцать шесть-то точно есть, но тайну возраста она хранила куда серьёзнее, чем наши безопасники хранили корпоративные секреты РИПа. Хрупкая, почти невесомая, с тонкими запястьями и изящными длинными пальцами с идеальным маникюром. Волосы тёплого медового цвета, средней длины, всегда уложены в замысловатую причёску. В то злосчастное послекорпоративное утро я её даже не сразу признал без сложной конструкции локонов на голове. С растрёпанной копной волос она показалась мне невероятно милой, и не скрою, я с трудом подавил желание снова затащить её под одеяло и наверстать упущенное ночью. Но, видимо, вместе с головной болью проснулся здравый смысл, согласно которому неприятности и убытки – прямое следствие служебных романов. И взгляда зелёных глаз – негодующего и растерянного сначала, потом надменно-оскорблённого – никогда не забуду. Аллочка не была красивой или броской в общепринятом смысле, но элегантной и ухоженной. Сдержанная, но в то же время в ней чувствовался какой-то внутренний огонь. Лично я чувствовал себя рядом с секретаршей шефа, как на тонком льду: никогда не знаешь, после какого шага он пойдёт трещинами и во что ты потом провалишься – в ледяную воду или раскалённую лаву.

Возможно, именно с Аллочкой что-то и получилось, если бы не сны…

С девушками у меня никогда проблем не было, летели ко мне, как бабочки на огонь. Но быстро надоедали, и очередной роман заканчивался прежде, чем я успевал запомнить номер телефона новой подружки. Признаюсь, тогда, послекорпоративным утром, глянув на разъярённую секретаршу, я просто сбежал. В ванной комнате быстро натянул одежду, открыл кран, плеснул в лицо горсть воды и замер, рассматривая отражение.

Помятое лицо, в глазах испуг, на шее темнело пятно, кажется, засос. Неужели всё-таки что-то было?! В ярости схватил со стола стакан и, размахнувшись, бросил его в стену. И вдруг успокоился. Показалось, что кто-то замедлил время, кто-то, всемогущий и безразличный, замедляя полёт ни в чём не повинной посудины, показал мне мою собственную жизнь. Вот стакан ударился о стену, выложенную кафелем, ударился глухо, молча. Потом развалился на сотню мелких осколков. Переливаясь в лучах электрической лампы, осколки вспыхнули радужным разноцветом и на мгновенье, на ту самую, неуловимую долю секунды, стали праздничным фейерверком, брызнув к потолку. Мгновенье прошло – и всё, праздник кончился, мелкое стеклянное крошево осыпалось вниз, жалобно звеня, словно жалуясь на судьбу. В печальном звоне послышались слова: «Ну, зачем так… больно…» Я смотрел на крошево осколков, усыпавших пол и понимал, что все мои влюблённости – начиная с самой первой, ещё в третьем классе школы, ничем не отличаются от разбитого стакана. Тот же сияющий разноцвет, такой же всплеск, мощный, фееричный… – и то же крошево осколков под ногами.

Всего-навсего один удар…

Посуда никогда не бьётся «на счастье»…

И сейчас, на стадионе возле деревенской школы, я смотрел на Аллочку, но перед глазами стояло совсем другое лицо.

Сон этот снился часто, и после него всегда хотелось поверить в счастье. Снилась женщина, но, проснувшись, я не мог вспомнить лица, как ни пытался. Не смог бы узнать, даже если бы встретил случайно. Свет, ярким облаком окутавший её, мешал рассмотреть черты лица. В этом сне было то, что безуспешно пытался найти в жизни – огромное, неизмеримое счастье. Ещё в нём была любовь. Любовь, которой не нужны слова. Снилась моя женщина, женщина с половиной моей души. Это она дарила покой и умиротворение. Она протягивала руки, манила. Там, во сне, я рвался к ней, но не мог подойти. Не мог потому, что был бос, а земля вокруг ног усыпана острыми, как бритва, осколками.

Наверное, надо было пройти по ним, но во сне он почему-то боялся поранить ноги. Не сделав ни одного шага, уже чувствовал, как битое стекло впивается в ступни, разрывает кожу…

На этом сон прерывался, и я вскакивал с постели, ругая себя за малодушие. Надо было сделать хотя бы один шаг! И, хотя не помнил лица приснившейся женщины, не мог забыть чувства, что испытал во сне. Они превратились в глухую, сосущую душу тоску по неземному, безусловному счастью.

После этого сна быстро расставался с очередной девушкой – как-то острее и болезненнее чувствовал фальшь, свою фальшь. Не в ней, нет – в себе. Цветы, подарки, свидания – всё казалось пошлым и глупым. И мелким. Мелким на фоне тех мощных, глубинных чувств, пережитых во сне. И без сожаления разбивал очередное «маленькое счастье». Как тот стакан – об стену, а ещё лучше – об асфальт! И чтобы вдребезги, и чтобы осколки фонтаном…

Несколько минут – и буря чувств. Не помня себя, вышел в коридор, оделся и, не закрывая за собой дверь на замки, ушёл. Как тогда добиралась до дома Аллочка, не знал. На следующий день, ближе к вечеру, она прислала мне с таксистом связку ключей и больше никогда, даже намёком, не давала заметить, что у нас с ней было что-то, кроме служебных отношений. В конце концов я убедил себя, что для неё случившееся – тоже лишь неожиданное последствие новогоднего корпоратива.

Сейчас она стояла, кутаясь от ветра в палантин, а совхозные мужики то и дело бросали одобрительные взгляды на стройные ножки, обтянутые чёрной джинсой. Грудь у Аллочки была небольшой, но крепкой, хорошо вылепленной, и как-то «повезло» услышать, как наши офисные дамы сплетничали по поводу силикона. Представив, как бы плевались деревенские мужики, увидев Аллочку в летнем платье, рассмеялся: местные женщины, как на подбор, отличались дородностью и какой-то основательной монументальностью. На этом стадионе, рядом с монстром-вертолётом, рядом с грузовиком, в толпе снующих парней в камуфляже и работяг в фуфайках, Аллочка казалась экзотической птичкой, вылетевшей из клетки в раскрытую форточку – и неожиданно оказавшейся среди снегов и мороза.

– И нечего смеяться, – нахмурилась девушка. – Времени мало, завтра прилетает Николай Николаевич. Три дня они будут с Пал Палычем заняты, а в субботу прилетят сюда. – Она выдержала многозначительную паузу, но я никак не отреагировал, хотя с трудом сдержался, чтобы не присвистнуть от удивления. – Ты, видимо, не расслышал: прилетает лично! – повторила она, подчеркивая важность предстоящего события. – Ребята подготовят всё. Нужен дом – хороший. Там будет штаб.

– Ник-Ник затеял локальную войну? – не удержался я от подначки. Не могу смотреть на Аллочку, когда она вот так пытается меня состроить – сразу вспоминаю её растрёпанную, с обиженно надутыми губами, размазанной по лицу косметикой и в моей рубашке. Но секретарша шефа проигнорировала вопрос, продолжая говорить таким тоном, будто я стоял перед её столом в приёмной шефа.

– Документы подписаны, и Пал Палыч с Николаем Николаевичем будут принимать объекты.

Вот тут я просто выпал из реальности. Как «подписаны»? Какие документы? Они же у меня в чёрной папке лежат, той, которую нашли возле трупа Исмаилыча.

– Кстати, вам… – она осеклась, – то есть теперь только тебе выписали премию за отличную работу. А личную благодарность тебе вынесет лично Николай Николаевич при личной встрече. Очень дорогостоящую благодарность… – и умолкла, многозначительно глядя на меня.

– Аллочка, взлетаем! – крикнули из кабины вертолёта.

– Иду, – бросила она в сторону. – Ну, всё. Будь достоин встречи. И… побрейся хоть, что ли? – Девушка протянула руку, едва уловимо прикоснулась к моей щеке и побежала к вертолёту.

Я развернулся, махнув мужикам, чтобы ехали. Шёл медленно, на душе было тяжело. Всё-таки Виктор провернул что-то за моей спиной. Не зря я перед выездом подумал, что ушлый мажор решил сделать меня козлом отпущения. Хм, премию, значит? Знать бы ещё, за что? Итак, я не остался на бобах, не стал и мальчиком для битья по одной причине и к тому же остался жив тоже по одной-единственной причине: я ничего не знал. Что ж, порядочность всегда оправдывается, а ложь, как говорила моя мама, делает заложником того, кто лжёт. Но – пришла пора разобраться в ситуации. То, что Виктора просто убрали, ясно, как дважды два. Слишком много знал и, видимо, проболтался о каких-то своих планах. Здесь бы ещё знать, кто стоял за Исмаилычем, чей приказ… или, правильней сказать, чей заказ он выполнял, «забыв» закрепить колёса внедорожника на пароме.

И потому сейчас я зайду к председателю, попрошу, чтобы распорядился о «резиденции» для нашей большой шишки, отдам команду безопасникам и пойду внимательно читать документы. Посмотрим, что там за землеотводы и договоры. А изучать всё это буду не в гостинице, а у ботаника в гостях – больше с недотёпы-изобретателя, с этого физика-химика, я глаз не спущу. Кстати, а где он есть? Вроде вместе шли, здесь же, на стадионе крутился.

Петро был уже у председателя и – вот утроба-то ненасытная! – за обе щёки уписывал пироги, которыми радушно угощала председателева жена Таня. Сам Егорыч, встретивший меня во дворе, быстро ухватил суть вопроса.

– Я уже распорядился. В гостинице бабы драют всё и моют. Там же ваши ребята разгружаются. – Он замолчал, посмотрел на папку в моих руках и спросил:

– Что-то недоделали?

– В смысле? – не понял его я.

– Документы назад вернули? Я же сам передавал, напарник твой просил в офис завезти. Ты как раз в городе был, я на болотоходе выбирался. Вот перед самым отъездом он мне эту папочку и сунул. Просил лично в руки секретарше отдать. Я хотел там с тобой парой слов переброситься, но не застал – ты весь в делах да в занятиях…

Говорить председателю я ничего не стал. Незачем. Но в душе зрела уверенность: знай Исмаилыч о том, что у него дубликаты, а оригиналы уже отправлены куда надо, Виктор был бы жив.