(Конец декабря 1952 года)

Исследовательская группа вышла рано. Профессор Михальков инструктировал группу перед выходом:

– Дойти до объекта, осмотреть, определить количество снега на объекте, снять показания с приборов – вы, Варенька, знаете, как с самописцами обращаться… – Варя кивнула, сдерживая улыбку. Профессор был похож на Деда Мороза – длинная, начинающая седеть борода, очки и добрая улыбка. На морозе он раскраснелся, а шмыганье носом – профессор недавно переболел гриппом и ещё не до конца выздоровел – делало его по-домашнему уютным и добрым. Он скорее казался дедушкой – заботливым, любящим, чем учёным с мировым именем. – …Кроме того, поскольку помимо вас в группу входит иностранный специалист Коэтиро Кайфу, с вами пойдёт контролёр Балашова Валентина Сергеевна. А также от комендатуры будет сопровождать вооружённый сотрудник, – тут Михальков поморщился, видно было, что ему, человеку интеллигентному и культурному, очень не нравятся эти «вынужденные» формальности. – Варенька, милочка, вы уж там поаккуратнее, – шёпотом предостерёг он, – это не в институте, не стоит, знаете ли, при них говорить всё, что в голову придёт. Поймут не так, истолкуют превратно, а потом засядут рапорты строчить… Ну, вы меня поняли? – И он, погладив Варю по голове, словно она была ребёнком, быстро повернулся и пошёл прочь.

Шли споро. Путь лежал по накатанной лесовозной дороге. Варвара сначала удивлялась, почему не дали машину, но потом, залюбовавшись красотой зимнего леса, забыла об этом. Со всех сторон, то ближе, то дальше, слышался шум бензопил – на заготовке леса работали заключённые, но с дороги делян не было видно. Снег, сверкающий, чистый, слепил глаза, но лезть в карман за солнцезащитными очками Варе не хотелось. Мороз, хоть и несильный, пощипывал щёки, лоб, и снимать рукавицы она не стала. Так и шла, щурясь.

Варвара с японцем впереди, за ними следом, поотстав на пару шагов, семенила «надзирательница» Балашова. Поход ей явно не нравился: она поджимала губы, хмурилась и то прибавляла шаг, едва не наступая на пятки «подопечным», то отставала, останавливалась, поджидая автоматчика, мерно шагавшего в арьергарде маленького отряда. Автоматчику прогулка нравилась. Он закинул на спину свой ППШ, сунул в карман солдатские рукавицы и, временами улыбаясь, насвистывал какой-то простенький мотивчик.

Варя сначала морщилась, чувствуя неотвязный запах духов Балашихи, но потом та отстала, не выдержав темпа, заданного японцем, и Варвара на время забыла о сопернице. Она то и дело поглядывала на спутника. Коэтиро шёл так, будто не нёс на плечах тяжёлого рюкзака – легко, пружинисто – так идёт небольшой, но сильный зверь. Он то и дело поворачивался к девушке и улыбался – спокойно и добро, почти как Михальков во время инструктажа. Почти, да не совсем… Варе казалось, что в глазах его она видит те искры тепла, которых так и не дождалась от мужа. Варя тоже улыбалась – непроизвольно. Впрочем, улыбка не сходила с её губ со вчерашнего вечера, она даже уснула так – улыбаясь. Придя домой, первым делом развернула свёрток и ахнула! Небольшая, с ладонь величиной, бумажная хризантема казалась настоящей. И лепестков в ней действительно тысяча – не поленилась сосчитать.

– Коля… – Японец в ответ слегка склонил голову, будто кланяясь. – Коля, – прошептала Варя, – спасибо за подарок!

– Варя-тян… – выдохнул он, – это не подарок, это знак уважения. Хризантема с тысяча лепесток есть много значений. Жаль, что ты не знакомишься с нашим мудростью.

– У каждого народа своя мудрость, нет немудрых народов, – ответила Варя, не понимая, отчего она так смутилась. А Коэтиро улыбнулся – широко, солнечно. Девушка споткнулась, потеряла равновесие, но не упала – крепкие руки спутника обхватили её за плечи.

Рёв и топот не сразу ворвались в её сознание. Она будто растворилась в непроницаемой глубине чёрных глаз, время замерло в том самом миге, который оканчивается слиянием двух сердец, двух душ в одну. Губы раскрылись для поцелуя. «Варя-тян», – выдохнул Коэтиро… и отступил, опустив руки.

Рывок, разворот – и она смотрит совсем в другие глаза – серые, бешеные, на перекошенном лице мужа.

– Ах ты ссс… – прошипел он и тут же будто кто стёр с лица Виталия ненависть. Глаза расширились, на лице появилось выражение растерянности. – Мама… – пробормотал он.

– Товарищ майор, товарищ майор, на вверенном мне… – докладывал сержант, но майор будто не слышал его. Губы его шевелились, но с них не слетало ни звука. Только Варвара могла понять по движениям губ, какие слова говорит ей этот человек, которого язык не поворачивался сейчас назвать мужем.

– Не видишь, плохо ему, вызывай с ближайшей точки машину, – зачастила Балашова. Сержант достал из-за пояса телефонную трубку, подбежал к столбу на обочине, открыл дверцу металлического ящика и вставил туда штекер шнура. Несколько раз повернул ручку сбоку и что-то прокричал.

– Сейчас будут, выехали. Разрешите продолжать движение, товарищ майор?

– Продолжайте, – ответила вместо него Балашова.

– Я не к вам обращаюсь, товарищ ефрейтор.

– Продолжайте, – прохрипел майор Жатько, опускаясь на снег, – продолжайте, сержант. – И тут же, взяв Балашову за руку, потянул к себе:

– Останешься со мной.

Дальше Варя не стала смотреть, не могла. Она не любила мужа – сейчас поняла это со всей ясностью. Но смотреть на торжество соперницы – это оказалось выше её сил.

Всю дорогу молчала, глядя перед собой. Спроси Коэтиро, о чём она думает, Варя вряд ли бы ответила. В голове будто стоял туман. Но японец молчал, понимая, что творится в душе спутницы. И только когда подошли к роще, он тронул её за плечо – легко, едва коснувшись, и сказал:

– Варя-тян, смотреть сад души…

Девушка подняла взгляд и замерла. Если можно представить душу чем-то материальным, как-то нарисовать, слепить, вырастить её, то она бы выглядела именно так: белые, слегка светящиеся стволы будто парили среди широкой поляны, у корней клубилась лёгкая дымка, искрясь мириадами искорок – белых, синих, красных, розовых… Тонкие ветви, переплетённые кружевницей-природой в уникальный, на первый взгляд хаотичный, но в чётко рассчитанный узор, стремились вверх: казалось, ещё секунда – и они растают и улетят, растворяясь в бездонной голубизне неба. И Варя, и Коэтиро забыли о времени, очарованные красотой, но деликатное покашливание автоматчика вывело их из транса:

– Товарищи учёные, давайте поторапливаться. Хорошо бы успеть на вечернюю возку, быстрее дома будем. А лесовозы в шесть пойдут, как раз стемнеет.

Коэтиро вынул из рюкзака две пары снегоступов и потянулся ещё за одной парой.

– Я вас здесь подожду, товарищи учёные. По инструкции не имею права находиться на территории объекта. Костерок разожгу на старом месте и ждать буду.

Сержант остановился у старого костровища и начал споро укладывать сухие сучья шалашиком.

– Идите, идите. У вас ваша работа – у меня моя служба, – и сержант махнул рукой.

Идти в снегоступах было не то что бы неудобно, но как-то непривычно. Варя несколько раз порывалась упасть, но быстро приспособилась. Коэтиро, будто всю жизнь проходил в снегоступах. Он легко скользил по снежному насту и первым дошёл до небольшой будочки, над которой крутился анемометр, измерявший скорость ветра.

– Здесь первый пост, – пояснил он спутнице. – Всего постов шесть штука. Показания снимай, потом проходить туда, в середина.

– Коля, может, разделимся? Быстрее всё сделаем? – предложила Варвара.

– Нет-нет, нельзя-нельзя, здесь только два, только вместе, – японец замахал руками. На лице отразилось такое беспокойство, что Варя не стала спорить. Она и сама чувствовала необычность и лёгкую угрозу, почти неосязаемую, но настойчивую – будто деревья были не очень рады их видеть, но в силу каких-то неведомых причин терпели.

Быстро сняв показания с приборов и поменяв ленты в самописцах, пошли вокруг рощи. Роща была небольшой, около километра по периметру. Варвара отметила тёмные валуны, на которых почему-то не было снега. Лежащие на одинаковом расстоянии друг от друга, они застывшими стражами охраняли заветное место. Дойдя до шестого по счёту, Коэтиро махнул рукой:

– Теперь туда, середина… Идти очень осторожно, как на тонкий лёд, – предупредил он. Варвара кивнула. Спрашивать ничего не стала; ей казалось, что любые слова, любые объяснения только задержат радостную минуту встречи. Будто много-много лет скиталась на чужбине, и вот он – дом родной… Она и удивлялась своим чувствам, и не хотела, чтобы они пропали – так счастлива не была никогда в жизни. А Коэтиро будто понимал всё, он нахмурился, но ничего не сказал, просто на всякий случай взял спутницу за руку.

Лёгкий звон послышался ещё на подходе, возле первых деревьев. Словно в жаркий июньский полдень гудит работающий улей. Гудит ровно, деловито, не обращая внимания на пришельцев из мира людей.

Осторожно шагая, учёные прошли первые несколько десятков метров. Варя нечаянно задела ветку, и тот час же тон звука поменялся. Показалось, что пронзительно звякнул тонкий колокольчик и многоголосый хор произнёс: «А-а-ааах!» Коэтиро обернулся и поднёс палец к губам. Они замерли и стояли, ожидая, пока «улей» успокоится и загудит в прежней тональности. Вдруг Варе показалось, что за каждым деревом стоит человек – в основном женщины с длинными чёрными косами, но кое-где были и мужчины, подростки, дети, но немного… Японец низко поклонился и что-то произнёс распевным речитативом. Девушка широко раскрытыми глазами смотрела, как полупризрачные люди из деревьев кланяются в ответ и начинают таять.

– Пойдём, нада два дерево смотреть – ин и янь. На ваш язык ключ и… – он задумался, – …замок, кажется… или как это сказать?.. Клинок и ножна…

Они прошли ещё немного, и Варя невольно остановилась, увидев чудо. Деревья были одинаково белокожими, и, наверное, обычный горожанин не отличил бы одно от другого и не смог бы выделить из общей массы деревьев рощи эти два. Они росли почти в обнимку, будто лаская друг друга ветвями, и в то же время не перемешиваясь, не сливаясь друг с другом. Здесь, на небольшой полянке в центре рощи, казалось, стоял непрерывный гул голосов – множества – мужских, женских, детских… Но здесь в него вплетались, казалось, два голоса. Высокий женский и низкий мужской вели бесконечный диалог, будто солируя в хоре. Звук закружился вокруг людей, закружил их в вихре чувств, развернул лицом друг к другу, бросил в объятья. Варя будто видела фрагменты фильма: вот глаза японца, горящие страстью, вот она рванулась навстречу его распахнутым рукам, вот их губы слились в поцелуе…

Роща пела…

Роща рыдала…