(Начало июня 2014 года)

К Балашихе в этот день мы не попали, о чём впоследствии я очень сожалел, но события так закрутились, что попросту забыл о старухе.

Из леса шли споро. Потеплело. Накрапывал мелкий дождичек. Под ногами пружинила многолетняя перепрелая листва, сквозь которую пробивалась местами новая трава – ещё невысокая, ещё мягкая. Запахи – весенние, свежие, перебивали будто застрявший в носу аромат «Красной Москвы». Грибы на длинных белых ножках, казалось, росли на глазах – никогда не видел столько сморчков! Петро, прочитав мои мысли, сказал:

– Давай-ка наберём на жарёху. Без рыбы, так хоть такой улов.

Я скинул рюкзак и, пожав плечами, сказал:

– Грибы так грибы, только учти, я готовить их не умею.

– Да ничего! – крикнул спутник, направляясь с ведром к перевитым плетями прошлогоднего хмеля осинам. – Сморчки – они в зарослях обычно. В кустах. Хоть косой коси. Что встал столбом, бери мешок, что ли, сейчас напластаем. Опять же – к Балашихе собрался. Не с пустыми же руками идти!

И тут он, взмахнув руками, рухнул, будто подстреленный. В каком-то старом фильме видел такое: шёл человек, шёл, вдруг выстрел, руки взлетают вверх и – падение. Мне даже показалось, я слышал звук выстрела, хотя, может, это просто щёлкнула под ногами ветка.

Рванувшись к Петро, уже представлял, что придётся нести истекающего кровью приятеля к деревне, а Петро хрипит, пытаясь, согласно жанру, выговорить: «Брось меня, командир!»…

Что только в голову не взбредёт за несколько секунд! В реальности всё оказалось намного прозаичней и страшнее. Петро отползал к кустам, пятясь задом. На перекошенном, бледном лице тёмными пятнами выделялись выпученные от ужаса глаза, рот открыт, будто он хотел закричать, но захлебнулся собственным криком.

Подбежав к нему, я схватил его за плечи и с силой встряхнул:

– Что?! Да что случилось?!!

– Там… – выдохнул он наконец, – Исмаилыч…

Наверное, все эмоции оставил в лесу – у костра шамана, а до этого, наблюдая за небольшим отрядом глазами майора Жатько. А может быть, вид матери – молодой и красивой, ещё не скрученной болезнью, не исковерканной автомобилем, вылетевшим на пешеходную дорожку, – там, в мороке или мереченье, как называл это состояние Петро, был более сильным потрясением. Или недавние галлюцинации сначала в гостинице, потом у Балашихи в избушке подготовили меня к зрелищу? Не знаю. Скажу только, что в отличие от ботаника я был совершенно спокоен.

Труп Исмаилыча лежал с краю осинника, и ботаник просто запнулся об него. Голова смотрела с метровой палки, воткнутой неподалёку, в паре метров от тела, в глазах застыл нечеловеческий ужас – даже смерть не стёрла гримасу. Кто-то глумился над телом – долго, со знанием дела, отделяя конечности, вытаскивая внутренности и раскладывая их вокруг.

Человеческие мозги устроены так, что любые переживания, которые могут нарушить психическое здоровье, любые эмоции, способные привести к срыву отлаженной системы, называемой «человек», блокируются. Наверное, это случилось со мной.

– Хорош орать, – грубо сказал скулящему Петро. – Место запомнил?

Тот кивнул в ответ, размазывая по лицу слёзы и сопли. Не ожидал я такой реакции от комсомольца семидесятых, когда «хаммер» Виктора слизнуло с парома, он вёл себя куда сдержаннее. Но – как он сам тогда сказал – ждал чего-то подобного. А здесь неожиданно. Краем глаза заметил неподалёку чёрное пятно и с трудом уговорил себя повернуть голову. Полузасыпанная прошлогодней листвой, в метре от сука с насаженной на него головой зама по общим вопросам, лежала полиэтиленовая папка с застёжкой-молнией – в такие обычно кладут материалы конференций, докладов, проекты резолюций. Не стоило бы трогать до приезда милиции, но я даже не успел об этом подумать: шаг – и папка у меня в руках.

– Петро, объясни-ка, откуда здесь твои инициалы?! – И протянул её напарнику. – Твоя?

– Моя. – Петро не стал запираться. – Но я не знаю, как она вообще у него оказалась. – Он старательно не смотрел на то, что осталось от Исмаилыча. – Я вообще не знаю, почему он здесь – он же утонул!

– Одной странностью меньше стало – этот гад просто не закрепил колёса на пароме. Что в папке?

– По дороге расскажу, – и Петро, отворачиваясь от страшного места, наткнулся взглядом на оторванную руку – из сжатого кулака торчал клок жёстких серых волос. Его согнул приступ рвоты.

Я молча достал из кармана флягу с водой, протянул ему.

– Спасибо, – прохрипел он, прополоскав рот. – Пошли отсюда, Яш, пока сам тут душу Богу не отдал. Я физик, не биолог и не медик.

– И грибы ты с этого дня разлюбил, – подколол я его, сам поражаясь цинизму неуместной шутки.

– Дай мне папку, – Петро протянул руку.

– И зачем, друг мой ситный? Сейчас донесём до Егорыча, а тот примет под расписку и в компетентные органы передаст. Расследование начнётся, опергруппа приедет…

– Я тебе сказал – отдай! – с истерическими нотками в голосе закричал Петро. На щеках его выступили красные пятна, лоб покрылся испариной. Его колотило. – Отдай, сказал! Ты сюда что, помогать приехал, а ты под монастырь подведёшь всех! И не только меня, а вообще всех, всех! Ты же ничего не понимаешь!..

– Так ты мне объясни, глядишь, и пойму – вроде не совсем дурак. Я сейчас сяду вот тут, рядом с Исмаилычем, разложу все документы, проанализирую, а ты расскажешь что к чему. Лучше мне пояснения давать, чем дяде-следователю, волкодаву.

Про волкодава зря сказал, Петро глянул на сжатую ладонь покойника, на клок жёсткой шерсти и будто озверел – он бросился на меня с яростью крысы, загнанной в угол. Впрочем, силы были не равны, и несколькими ударами я погасил всплеск эмоций.

– Пусти, – хрипел Петро, выплёвывая жухлые листья изо рта, – пусти, чёрт, больно же!

– Что, успокоился? – я сильнее завёл его руку за спину; ботаник взвыл и забил левой рукой по земле. – Не советую больше на меня бросаться, могу и забыться, как следует отделать тебя. – Я отпустил его руку, убрал колено со спины, и комсомолец семидесятых, красный, перемазанный весенней грязью, со стоном перекатился на спину, сел.

– Прости. Не хотел. Давай отойдём отсюда, а то будто спину сверлит взглядом… – и он кивнул назад, на страшный сук с насаженной на него головой абхаза.

Подхватив поклажу, пошли по направлению к деревне. Решил подождать до дома – и с объяснениями, и с просмотром содержимого папки.

Фёдор Егорович тут же, с собаками и мужиками, отправился по нашему следу в лес. Связь так и не работала. Но на телефоне, не оставляя надежды дозвониться до Шатохино, сидела жена председателя.

Егорыч вернулся из леса через час – чернее тучи.

– Вот не хотел же брать его на работу, и земляков его не хотел брать, но они года три назад купили дом, вроде обживаться начали, да и связи у Роберта Исмаилыча неплохие оказались – крутился молодцом. С ГСМ и с техникой проблем не знали…

– Как «три года»? – я вспомнил, что, когда ехали сюда, Исмаилыч говорил, что живёт в Поломошном с середины восьмидесятых.

– Вот так, три, а может, чуть меньше – постоянно-то. Хотя с конца девяностых наездами появлялся, вроде по делам или отдохнуть, порыбачить. У Балашихи первое время квартировал – пока дом не купили. Ну да что теперь говорить? О покойных либо хорошо, либо ничего. Я, это, отправил гонцов в Шатохино, ещё четверо на моей «Росе» попытаются добраться до трассы.

– Фёдор Егорыч, не в службу, а в дружбу, пусть ваши ребята – кто первый доберётся до людей – позвонят по этому номеру. Говорить ничего не надо – просто цифры, я их тоже написал. Фамилию пусть назовут мою и цифры. Думаю, с концерна быстрее организуют и связь, и власть, и следователя.

Егорыч понимающе кивнул и тут же махнул рукой, отпуская нас с Петром.

– Где будем беседовать? У тебя? Или, может, у Исмаилыча в доме? – я, вообще-то, ёрничал, но ответ Петра ошарашил:

– У Исмаилыча…

Дом Роберта Исмаиловича стоял на самом краю деревни, на отшибе. Добротный, двухэтажный, видимо, недавно отремонтированный. Крытый металлочерепицей практичного тёмно-зелёного цвета, обшитый сайдингом – по местной моде. Забор высокий, двора не видно. Нет обычной для сибирской деревни открытости, просматриваемости. Огорода тоже не было – участок, прилегающий к забору, зарос крапивой, многолетней, вековой даже.

На калитке висел замок – тяжёлый, амбарный, но Петро это не смутило. Видимо, он часто наведывался сюда подобным образом: сразу завернул за угол, к черёмухе, ухватился за ветку и, подтянувшись, закинул ноги на край забора. Минута – и он уже во дворе. Последовал за ним, мимоходом подумав, что если в лесу не наловил клещей, то сейчас точно несколько штук прицепятся.

– Собаки нет? – спросил я, прежде чем прыгать вниз.

– Был раньше, Цезарь – кавказский овчар. Но как три земляка Исмаилыча пропали, так и собака куда-то делась. Может, ушла, а может, Исмаилыч и сам пристрелил. А уж как выла-то перед тем, как родичи Исмаилыча пропали, как выла… Да и после долго успокоиться не могла. Пёс умный, жалко.

Во дворе, несмотря на некоторое запустение, чувствовался порядок, наведённый крепкой хозяйской рукой. Был разбит сад – большой, учитывая климат и заморозки по ночам. Деревьям не больше трёх лет, они были аккуратно подвязаны, побелены. Меж ними торчали розовые кусты, только-только выпустившие первые листья. Видно, не отошли ещё от долгой сибирской зимы.

Крыльцо высокое, резное, дорожки выложены плиткой, трава во дворе и в саду вычищена и сложена в кучи – видно, хозяин хотел сжечь, но не осмелился, боялся привлечь внимание. А сгребал прошлогодний мусор не иначе как вчера – борозды от зубьев граблей остались заметны, не размыло дождём.

– Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд, – пробормотал я, поймав себя на мысли, что знаю это место, будто бы был здесь когда-то.

Петро по-хозяйски прошёл к скамейке у крыльца, пошарил под ней и выудил связку ключей.

– Ну ты, Петро, тут прямо как хозяин себя чувствуешь, всё знаешь.

– Знаю. Куда деваться? – ответил Петро серьёзно. – Давай за мной.

Он подошёл к крыльцу, щёлкнул выключатель, и я приготовился войти в дом, но ботаник не стал заходить внутрь. Он завернул за угол дома, прошёл к поленнице и, откинув дрова с краю, откинул крышку люка. Ступеньки вели вниз, под дом. Видно, на лице отразился вопрос, потому что Петро, взглянув на меня, счёл нужным пояснить:

– Схрон у него здесь. Из дома не догадаешься, что ещё один подпол имеется. Пошли, чего встал?

Капитальные, кованые ступени вели вниз, ещё к одной металлической двери, снабжённой сложной системой замков, но Петро привычно крутил цифровые диски, поворачивал скобы, бренчал ключами. Наконец дверь с тяжёлым вздохом открылась. И тут же загорелась красная лампочка у двери, обёрнутая железным плафоном, словно кульком. Я замер. Сон! Вот точно тут я стоял во сне. Там горела лампа, качаясь на ветру, и там, как я теперь был точно уверен, находился Виктор – внизу. Это он пытался выбраться из подвала, но скатывался вниз, оставляя кровавые следы на ступенях. Пётр прошёл в помещение за дверью. Через минуту вспыхнули лампы под потолком, негромко загудела вентиляция. Я спустился следом и тоже вошёл в комнату, заметив, что почему-то не смог наступить на последнюю ступеньку. Комната просторная. Справа находился большой слесарный верстак с тисочками, с аккуратно развешанным слесарным инструментом. Чуть дальше к стене стояли механические ножницы, а в углу примостилась индукционная печь с тиглями. Слева стояло несколько ванн, когда-то, видимо, заполненных электролитом. Сейчас электролит аккуратно слит, но специфический резкий запах ещё витал в помещении, несмотря на мощную вентиляцию. Прямо у стены – стол с приборами и старым на вид системником с инвентарным номером на корпусе. Но монитор рядом с ним новый, жидкокристаллический, двадцатипятидюймовый. Всё аккуратно прибрано, не видно и следа готовой продукции, исходных материалов я тоже не заметил. Но догадаться, чем тут занимались, не составило труда. Однако говорить не стал, было интересно, что расскажет Петро. Поэтому только присвистнул:

– Ого, богато оборудовано! Да тут целое производство, смотрю?!

– Точно, производство, – кивнул спутник. – Презренные драгоценные металлы – серебро, золото, платина, ещё технические алмазы. Из института.

Он прошёл к столу, поводил мышью – экран дисплея вспыхнул. И я, казалось бы, уже готовый к любым сюрпризам, увидел на мониторе мозаику маленьких окошечек, на которые выводилась информация со ста с лишним – не меньше – мониторов.

– Это что?

– А это вот и есть он самый, пробный коммунизм. Институт, зона, гора, вот охрана, – он навёл курсор на один из квадратов – и на весь экран возникла физиономия жующего охранника. Парень в камуфляже прихлёбывал что-то из большой кружки с уродливым жирафом, нарисованным на фаянсовом боку.

– Папку открой. Бумаги можешь не смотреть, это дубликаты. Вообще-то, там все документы по землеотводу, сам собирал, акты о передаче земли, геодезические съёмки. И по ним земля под институтом, зоной и военной частью числится за Министерством обороны. Там же договор аренды этих земель для ведения сельскохозяйственной деятельности акционерным обществом «Заветы Октября». Там же завизированный протокол о проведении аукциона по реализации имущества Министерства обороны, включая здания, сооружения. Твой напарник, Виктор, подготовил, пока ты ездил. Сказал, что военными всё уже схвачено. Потом сам посмотришь что к чему. Ты поройся – флешка должна быть меж бумаг, вот она-то и нужна. Там документы – копии – вообще всё об институте, там же у меня фотографии документов с московских архивов, естественно, то, что смог найти в открытом доступе. А здесь мастерская. Собственно, я полезное с приятным соединял – полезное – это подработка, Исмаилыч платил хорошо.

– Но и сам имел, смотрю, не слабо?

– Да, – серьёзно ответил Петро, – миллионером был. В долларах.

«И не он один», – подумал я. Сбыт драгоценных металлов – дело серьёзное, так что скоро можно ждать гостей. Вряд ли захотят остаться без такого большого куска.

По рассказу Петро выходило, что Исмаилыч в Поломошном появился ещё в девяностых годах, обделывал какие-то мутные сделки с командованием части, реализовывал «излишнее» воинское имущество, проводил какие-то зачёты. Ну, оно и понятно – в девяностые все этим промышляли. Видно, тогда и присмотрелся к институту за колючей проволокой. Проникнуть «в лоб» сразу не удалось. Три года назад, уже поселившись здесь, он попытался завязать контакты с охраной – не получилось, был скручен, арестован и на вертолёте доставлен в Барнаул. Но хитрому абхазу удалось как-то выкрутиться, прикинулся дурачком: «Мал-мала заработать, ребят поддержать, мал-мала продукты возить, малачко-шмалачко»… – на этом и выехал. Видно, решили, что с дурака спрос маленький, мелет что ни попадя, ничего толком не зная. Ещё, видимо, не хотели привлекать внимания к институту. Но неделю продержали, как потом рассказывал Исмаилыч, в отдельной камере, но кормили-де хорошо и разговаривали вежливо. После «вежливые люди» настоятельно «посоветовали» ушлому сыну гор ближе чем на сто метров к колючке, окружающей институт и военную зону, не приближаться. Не тут-то было! Институт манил Исмаилыча куда покруче, чем запахи цветов приманивают пчёл. И тогда, будто в ответ на его молитвы, в колхоз приехал Петро.

– Так-то я не собирался в Поломошном оставаться, приехал на похороны. Деда хоронил. А тут, с одной стороны, Исмаилыч – мол, ты физик, мал-мала науку знаешь. Помогай – тебе, говорит, немножко хорошо, и мне тоже немножко хорошо. А с другой – сам давно институтом интересовался, но попасть туда возможности не было, а тут такой шанс!

Институт стал для абхаза настоящей сокровищницей Аладдина, или пещерой Лейхтвейса, или островом сокровищ – или всем этим вместе. Здания институтов законсервированы, но внутри осталось ценнейшее оборудование. На пайку в те времена не жалели ни золота, ни платины, ни других редких металлов. Кто поглупее бы, тот постарался вывезти всё, что попадёт под руку, на лом чёрных и цветных металлов, но Исмаилыч знал свою выгоду и одержимым не был.

– Я с ними ходил. Исмаилыч нечасто сам в институт заглядывал, всё больше дядю Пехлевана или Арсена со Славой посылал. А я смотрел, чтобы правильно брали, не громили, не ломали, шума лишнего не создавали вообще. И, не дай бог, за пределы маршрута не отклонились. Ложную информацию посылать на все камеры затруднительно, да и не нужно, поэтому маршрут и прокладывался. Я на месте смотрел золото и платину – где какая пайка, но там – не поверишь – целые детали были из золота и платины, чистых, технических. Приносили сюда, здесь уже гальванические ванны, электролиз – тоже я организовал, и потом уже чистый металл в слитках. – Тут я мысленно присвистнул. – И вот, где-то с полгода назад, – продолжал Петро, – обследовали ремонтный цех и наткнулись на склад расходных материалов. Припой там – чистая платина, золото, серебро в слитках. За один раз всё не вынести, взяли сколько смогли, а в следующий раз они сами пошли, даже не предупредили меня. Я случайно на мониторе увидел.

– Исмаилыч с ними был?

– Нет, он не любил туда ходить, обычно либо здесь оставался, либо, если помощь требовалась, ждал за колючкой. А в тот день его вообще не было в Поломошном. У меня вообще создалось впечатление, что он не знал об этом походе в институт. Я случайно увидел – ну, думаю, пойти встретить, что ли? Не хотел, но пошёл – наберут ведь, не дотащат. А тут гора завыла. Никого не встретил в тот день, не вышли они из зоны. А Исмаилыч, как приехал, долго ругался – не по-русски – в ярости был, но куда денешься? Мы эти два месяца до вашего приезда с ним только раз ходили. Он слитки грузил, а я помогал. Он без меня вообще как без рук, последнее время особенно.

Без комсомольца семидесятых действительно мошенники были как без рук, но до него самого, похоже, не доходило в принципе, что без него этого дела бы не было вообще. Покрутился бы Роберт Исмаилович возле пробного коммунизма, облизнулся бы да и уехал не солоно хлебавши. Это ботаник разобрался вначале с системой датчиков и камерами наружного наблюдения. Небольшой сканер собственного изобретения снимал всю информацию с датчиков и передавал на компьютер, стоявший в подвале дома Исмаилыча.

– Исмаилыч денег не жалел. Компьютер мощный попросил – пожалуйста. Технику – любую за любые деньги, микросхемы в этой коробке, – он постучал по корпусу системного блока, – знаешь, сколько стоят? Сам собирал его! А сканер? Тоже моя разработка, для перехвата информации с компьютера охраны. Тоже никому не нужен, сколько с ним порогов оббил!

Петро сказал это с обидой, даже с какой-то детскостью в голосе. Если бы не интонация, я бы так и не понял, кто передо мной, продолжая подозревать ботаника во всех преступлениях, вместе взятых, и в каждом в отдельности. Но тут всё встало на свои места: я сталкивался с такими типами, – самоделкины, учёные и просто изобретатели, они порой придумывали такие гениальные штуки, что просто диво! Но так на всю жизнь и оставались «подающими надежды непонятыми гениями». И ещё большими детьми, которым не нужно было ничего, кроме их игрушек. Исмаилыч, видимо, сразу понял это, а до меня дошло только спустя неделю. И сейчас смотрел, как горят глаза комсомольца семидесятых, как раскраснелось счастливое лицо, пока он рассказывал о своих разработках. А их было много, внушительно много…

– Представляешь, информация с датчиков и камер идёт сюда, а я потом ретранслирую на комп охраны чистую картинку, а вот здесь можно видеть весь путь группы. Вот схема института в 3D, вот привязка к спутниковой фотографии, вот вся зона, как на ладони. Такого даже у охраны нет!

– Так что ж ты, Петенька, меня тут сказками кормишь о мереченьях, о чудинах каких-то, топотуна вот выдумал? А?! Я всё жду, что оборотень вот-вот появится. Появится же?

– Это не сказки, – ответил Петро и будто погас. – Сейчас сам увидишь. Дай флешку…

На дисплее появилась запись с внутренней камеры наблюдения. Внизу стояла отметка времени и дата – сентябрь прошлого года. Цепочка фонарей блёкло высвечивает колючую проволоку. Вот из темноты появляются три фигуры…

– Тут я прокручу – нет событий, всё как обычно. А вот здесь запись с камеры в ремонтном цехе, – он щёлкнул мышкой, и на экране замерло перекошенное от ужаса лицо пожилого кавказца. – Дядя Петавкан, – пояснил ботаник.

Дальше – будто в дешёвом фильме ужасов: трое мужчин от кого-то убегают. Часто оглядываются назад. Спотыкаются, перескакивают через перевёрнутые ящики, падают и встают. И исчезают из поля обзора камеры.

– И чо?! – грубо спросил его я. – И чо?!! Ну, бегут, ну лицо перепуганное. Кто следом-то? Дальше-то что?

Ботаник надулся.

– Не знаешь, что сказать? Давай-ка, Петруша, я тебе помогу! Начну с того, что у тебя дома, в компе очень интересное видео прямо на рабочем столе лежит. Я-то думал, что ты клип вырезал из триллера, но в главной роли там, оказывается, твой дядя Пехлеван..

– Петавкан, – буркнул Петро. – И он не мой дядя, а Исмаилыча… ныне покойного…

– Тот же хрен, только вид в профиль, – осадил его я. – Так вот дядя нашего Исмаилыча, ныне покойного, в твоём компе безуспешно отмахивается от какой-то непонятной, но молниеносной твари, а потом с ним происходит то же, что с нашим шустрым замом по хозвопросам – голова отлетает в сторону, как футбольный мяч. Есть что добавить?..

– Есть. Но ты всё равно не поверишь…