От моего прикосновения все замерло.

Я ахнула – сквозь тело словно пронесся ураган, волосы на руках и голове встали дыбом. Когда я ходила среди нитей, мне и в голову не приходило хвататься за них. Нить-проводник была обычной, из нашего мира, а тех, других я старалась даже не задевать. Если они касались меня, то искрили и больно жглись. А теперь я сжимала их в пальцах и понимала: ничего подобного я в руках еще не держала. Они не походили ни на что: ни на шерсть, ни на шелк, ни на лен. Эти нити были твердыми, как металл, и в то же время гибкими, как морской шелк. И они вибрировали. Едва заметно, но очень быстро, будто к концу каждой из них привязали по разъяренной пчеле.

Эта сила не дана ни смертному, ни бессмертному, сказал мне когда-то Лахлан. Были те, кто пытался завладеть ею. Ценой всегда была смерть.

Что ж. Мне все равно скоро умирать, так хоть встречу смерть на своих условиях.

Все это я осознала за долю мгновения. Поняв, что я не умерла и меня не отшвырнуло карающей дланью Мойр, я огляделась и увидела, что все вокруг застыли на месте. Даже листья, падавшие с Двирры, замерли в воздухе. Меня окружала жуткая картина. Глаза Конрада были устремлены на меня, окровавленная рука безвольно висела, а острие меча Лахлана замерло в волоске от его горла. Железная спица все еще торчала у фейри из живота. Моргейн сидела на земле, обхватив Сильви руками, защищая ее. На вершине холма застыла в беге миссис Макдугал – раскрасневшаяся, перепуганная, так и не успевшая догнать Сильви. Капитан замер в прыжке рядом с ней.

Не выпуская нитей, я оглянулась на Эльфхейм. Внизу, на склонах холмов и в самом поселении, застыла битва. Там были фейри из обоих лагерей. Кто-то в воздухе, кто-то на земле – быть может, уже мертвые.

И все до единого замерли из-за меня.

Облизнув пересохшие губы, я повернулась обратно к нитям.

– Ладно, Роуз, – пробормотала я. – И что дальше?

Взгляд задержался на зажатых в кулаке нитях. Их там, пожалуй, несколько сотен, но точно сказать было трудно. Они вели себя не как обычные нити и, казалось, меняли толщину в зависимости от того, под каким углом на них смотреть. Большинство имели довольно тусклые оттенки: серые, зеленые, коричневые, белые… цвета Двирры, растений, самой земли. Даже у этого места, укрывшегося под изнанкой мира, была своя изнанка. Если Эльфхейм – гобелен, то я крепко держала его и внимательно рассматривала обратную сторону. Мои пальцы увязли в переплетении, и теперь оставалось только…

В груди что-то оборвалось, и я едва не выпустила нити. Удержала, но выдохнула со звуком, страшно похожим на предсмертный хрип, когда воздух в последний раз покидает легкие. Дикий, животный ужас полыхнул в сознании, но я снова смогла вдохнуть. Сколько еще таких вдохов мне отпущено?

Я беспомощно оглянулась, понимая, что лишь отсрочила неизбежное, но тут мой взгляд упал на нить, не похожую на другие. Бесцветную. Я осторожно ее коснулась, и, в отличие от остальных, она не жалила. Она напомнила мне мертвого воробья, которого я нашла на улице, когда училась в благотворительной школе. Я взяла его в руки и почувствовала, какое мягкое и невесомое у него тельце. Тогда я плакала, пока меня не нашла учительница и не рявкнула, чтобы я его выбросила. А в конце концов просто забрала его у меня, потому что я не смогла сделать это сама.

Вот такой была эта нить: мертвой и сломанной.

А должна была быть живой, звенящей, целой. Похоже, Моргейн это понимала и пыталась исцелить ее жизненной силой Конрада. Но она действовала наугад, вливая энергию с точностью ведра воды, выплеснутого из высокого окна.

А я точно знала, куда направить силы.

Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити.

И у меня как раз осталось немного жизни, чтобы ее отдать.

Я уже знала, что в Эльфхейме не могу черпать силу извне, и даже не стала пытаться. Вместо этого я обратилась внутрь себя – устремила разум в самую глубину, за бьющееся в агонии сердце и обожженные ребра, за живот, сжимающийся от страха, мимо всех сомнений, сожалений и надежд, мимо хрупких, только пробуждающихся ростков новой любви. И там, в сердце сердца, в самой моей сути, я отыскала ее: совсем иную нить, по-прежнему светлую, теплую, пульсирующую жизнью. Моей жизнью. Раньше я никогда ее не замечала, потому что всегда тянулась за силой наружу, а не внутрь.

Этому нас в школе не учили. Ни о чем подобном я не читала в дядиных книгах. Даже в историях о ведьмах пустошей, что ходили по изнанке мира, творили великую магию и погибли здесь, у подножия Двирры, от руки боявшегося смерти короля фейри.

Я слышала о темных прядильщиках, что вытягивали силу из зверей или даже из других людей.

Но никогда не слыхала, чтобы кто-то прял собственную жизнь.

Ну же, прошептала я этому сияющему свету. Идем со мной. Твоя работа почти закончена.

Он откликнулся легко, даже слишком – словно доверчивая птица, вспорхнувшая на ладонь. Взмыл вверх и растекся вовне, пропитывая тело, согревая меня изнутри. Разросся в груди, ширился, омывая сердце, и впервые за долгое время утолил его боль, пусть лишь на миг. Ослепительный и яркий, он устремился по руке и обжег кончики пальцев, будто под кожей загорелись десятки звезд.

Я направила энергию в серую, безжизненную нить Древа Двирра. Не жалея и не оставляя ничего себе, хотя где-то в глубине сознания восьмилетняя Роуз плакала от злости и страха. Я знала, что делаю. И знала, какова цена. Но еще я знала: даже если бы мне суждено было прожить тысячу жизней, я заплатила бы эту цену тысячу раз. Потому что я люблю Конрада Норта. Люблю Сильви. Люблю туман над пустошами, рыночную суету и солнце, золотящее прекрасные дома на Уимпол-стрит. Я не позволю всему этому исчезнуть только потому, что побоялась за это бороться. Я не позволю страху Лахлана перед смертью и увяданием отравить все и всех, кого я люблю. Не позволю, пока еще способна его остановить.

Даже если ценой стану я сама.

Меня окутало странное туманное спокойствие, как бывает, когда засыпаешь в уютной комнате после долгой усталости. Медленно, сладко, мягко. Я не сопротивлялась, позволяя последним каплям теплой энергии струиться сквозь пальцы в нить. В ту самую, что была серой, а теперь начинала светиться, как все остальные, – бледным светом самого Древа Двирра.

Я так устала, так обессилела, что едва заметила другую нить. Она тянулась от конца моей жизни, словно ядовитый ползучий плющ, и, темно-серебристая, зашипела, вливаясь в нить Древа.

Сделав последний вдох, я разжала пальцы и сползла на бок. Последним, что я увидела перед тем, как погрузиться во тьму, стала битва, вновь взорвавшаяся вокруг меня бешеным движением. А последним, что услышала перед тишиной, стал дикий, полный боли и ярости вопль Тернового Короля:

– Ведьма, что ты наделала?