Половину пути до Рейвенсгейта я несла Сильви на руках, не прибегая к магии. Грудь все еще саднило после жестокого урока Лахлана. Поначалу девочка казалась совсем легкой, не тяжелее мотка пряжи, но силы быстро таяли, и в конце концов я опустилась на колени, чтобы бережно уложить ее в траву. Мы остановились на возвышенности: отсюда открывался вид на все окрестности. Лес за Блэксвайром темнел на горизонте расплывчатым пятном, слева холмы все еще хранили следы недавнего пожарища – того, что устроил Таркин, а Конрад потом потушил. Но молодая трава уже пробивалась сквозь черную гарь, смягчая обугленную землю. Пустоши пробуждались от зимней спячки, вплетая свежую зелень в свое лоскутное одеяло из бурых, золотистых и рыжих тонов. Сырая почва выпускала на свет любопытные яркие ростки; они устилали землю мягким ковром, на котором и лежала Сильви.

Переводя дух, я опустилась рядом с ней на землю, прислонившись спиной к камню, и уставилась в синее небо, где в вышине бесшумно скользили обрывки облаков. Их тени бежали по земле – глубокие сине-серые лужи, вечно движущиеся и завораживающие своей неуловимостью. День выдался на редкость погожий: стояла приятная прохлада, тихий ветерок лениво гулял над пустошами, для виду ероша золотистые космы трав.

Но ничто не могло унять бурю у меня в груди.

Глупая.

«Глупая, глупая, глупая девчонка,– потихоньку прокрался ко мне в голову голос тети.– Ты не заслуживаешь магии. Твоя душа слишком черствая, твоим грехам нет прощения. Пусть нити станут твоим проклятием, как ты стала моим».

Я поднесла руку к груди, к своему измученному, истерзанному сердцу, которое все еще билось, несмотря на все страдания, что причинили ему моя наивность и глупость. Как бы я хотела вынуть его из-за ребер и бережно сжать в ладонях, как раненую птицу. А потом разжать пальцы и отпустить – пусть летит, свободно парит над пустошами.

Может, я и была бы уже свободна, если бы Лахлан не добрался до Сильви. Знал он, что сегодня я собиралась разорвать клятву, или нет – уже неважно. Исход был бы один. Пока я раздумывала, колебалась, он не терял времени. Расставлял фигуры, загонял меня в угол, отрезал последние пути к отступлению.

Я пыталась понять: почему он просто не оставил Сильви у себя? Почему не сделал ее заложницей, чтобы управлять Конрадом? В этом не было смысла – и это пугало еще сильнее. Лахлан пальцем не пошевелит, не опутав это действие десятком нитей, не обратив все в свою пользу.

Спустя несколько минут я собрала достаточно сил и мужества, чтобы попытаться сплести заклинание. Магия отозвалась на зов, но то, что прежде било ключом, теперь стало лишь тоненькой струйкой, скудным ручейком. Мне пришлось приложить все усилия, чтобы направить ее в натянутый на доске дымовой узел. Нити вобрали энергию, удержали, а потом рассыпались пеплом, обратив магию в столб малинового дыма, взвившийся высоко в небо. Оставалось надеяться, что Конрад, где бы он ни был, заметит сигнал. Обессилев, я откинулась назад и закрыла глаза, не в состоянии даже думать о новом заклинании или о том, чтобы нести Сильви дальше.

Минут через десять она очнулась и спросонья тихо ахнула. Я села и внимательно наблюдала, как девочка трет глаза, разгоняя остатки наваждения Лахлана, и озирается по сторонам.

– Ой, – сказала она. – Я уснула!

– Что ты здесь делала? – осторожно спросила я. – Что ты помнишь?

Сильви рассеянно на меня уставилась. Ни проблеска узнавания. Ни внезапного вздоха, ни тени воспоминания о фейри, который поил ее чаем и кормил клубникой.

– Я… убежала, – начала она. – Я рассердилась на Конни.

– И?

– И…

Она нахмурилась, будто наткнулась в памяти на туманное пятно.

– Должно быть, я устала. И, наверное, прилегла.

– Видимо, так и было.

Магия, стирающая память, штука капризная и под напором долго не держится. Надави на дыры в памяти как следует, и заклинание рассыплется, точно замок из песка.

– Пойдем домой, Сильви. Твой брат любит тебя всем сердцем, с магией или без нее.

В глазах у нее заблестели слезы.

– Я его тоже люблю больше всего на свете. Просто хочу, чтобы он меня понимал.

Я сжала ее руку.

– Он понимает. Лучше, чем ты думаешь.

Не прошло и минуты, как на Белле прискакал Конрад – и сразу увидел Сильви. Бледный как смерть, он бросился к ней, схватил на руки, лихорадочно ощупывал, проверял, не ранена ли. Девочка только недовольно ворчала.

– Что с тобой, Конни? – спросила она, отпихивая его. – Я в порядке.

– Сколько раз я говорил тебе не бродить одной? Там…

– Разбойники с большой дороги, ага, знаю, – затянула она. – Может, я хотела к ним в шайку.

Он простонал, а затем взглянул на меня с безмолвным вопросом. Я выдержала его взгляд не дрогнув и спокойно рассказала, как нашла Сильви спящей в пустошах целой и невредимой и что все его страхи были напрасны.

Тем вечером он постучал в мою дверь.

Вздрогнув, я набросила шаль поверх платья и приблизилась к двери, однако на несколько мгновений застыла в нерешительности, прижав к ней ладонь.

– Роуз?

Я отпрянула.

Его голос звучал мягко и осторожно.

– Я знаю, уже поздно, но ты не пришла на ужин, и мне хотелось убедиться, что ты здорова. И еще… у меня есть для тебя подарок.

Я покосилась на поднос с нетронутым мясным пирогом, что принесла мне миссис Макдугал. Есть не хотелось, а в компании и подавно. Особенно в его компании. Рядом с ним я больше себе не доверяла: не знала, то ли проклясть его, то ли поцеловать. А после того как сегодня моя судьба сделала такой крутой поворот, больше всего я боялась, что выпалю все разом, расскажу ему всю правду и заслужу вечную ненависть.

– Я как раз собиралась ложиться, – сказала я.

Врала, конечно. Я собиралась вылезти в окно и отправиться к каменному кругу, чтобы любой ценой найти путь в Эльфхейм. Часы на стене отмеряли последние часы моей жизни, каждая секунда затягивала нить Лахлана у меня на сердце все туже.

– Ах. Что ж, тогда завтра. Прости, – разочарованно ответил он, и послышались удаляющиеся шаги.

Пульс грохотал в ушах. Я прижалась лбом к двери, перевела дыхание. А потом открыла.

– Конрад.

Он обернулся, и его лицо просияло. Причесанный, в чистом пиджаке и килте, ботинки начищены до блеска. Прямо настоящий лэрд.

Я прикусила губу, разрываясь между тиканьем часов и теплом в его глазах.

– Заходи, – наконец сказала я.

Конрад переступил порог моей комнаты. Я стояла напротив и думала только о том, слышит ли он, как бешено колотится мое сердце. Быть с ним так близко – все равно что стоять у раскаленной печи. Жар обдавал кожу, волоски на руках встали дыбом. От него пахло сеном, лошадьми и чуть-чуть бергамотовым мылом для бритья.

– Я кое-что тебе принес.

Он достал из кармана маленькую коробочку, но тут его взгляд упал на комод у окна, и он поспешно спрятал ее обратно.

– Погоди. Это?..

Я ахнула и хотела остановить его, но он уже пересек комнату, поэтому я замерла, сцепив руки, и смотрела, как он берет и разворачивает сложенную ткань.

Вечные морщинки на его лбу наконец разгладились, лицо озарилось пониманием, а затем изумлением. Он опустил руки и посмотрел на меня. Вязаное полотно собралось складками.

– Мамина шаль, – сказал он.

– Да… – нерешительно ответила я.

Я думала, он найдет ее после моего отъезда. Прощальный подарок. И извинение. А теперь я стояла и беспомощно наблюдала, как он рассматривает мою работу – то, чему я отдала столько бессонных ночей, сидя при свечах в этой комнате.

После бережной стирки пыль вымылась из волокон, цвета снова заиграли. Желтые, синие, зеленые и красные нити вихрились и плясали по шали головокружительным хаосом красок. Чем дольше я вглядывалась, тем явственней хаос обретал порядок – буйство нитей превращалось в замысловатые цветы и листья, словно сад, медленно проступающий из тумана.

– Мне следовало спросить, – сказала я. – Прежде чем трогать. Прости, если позволила себе лишнее.

Он долго молчал, водя пальцами по шали и разглядывая узоры.

– Ты ее починила.

– Да. Кажется, края погрызли мыши, и половина распустилась. Но мне удалось восстановить узор и связать все заново.

Смотря, как он садится на бархатную кушетку у окна, я подавила желание в тревоге сцепить руки. Взгляд снова устремился к часам – секунды утекали.

Шаль струилась по его бедрам, спадала с колен. Конрад гладил ткань своей большой рукой так бережно, словно она была хрупкой паутинкой, готовой порваться от малейшего касания. Но она не порвется. Я постаралась. Вернула нитям прочность, восстановила узор, сделала его таким же крепким, как в первый день.

– Прошло сколько лет с тех пор, как я…

Он поднес шаль к лицу и вдохнул.

– На ней все еще чувствуется ее запах.

Я кивнула. Я нарочно не стала стирать ее с мылом, надеясь сохранить въевшийся в волокна нежный аромат жасмина.

– Что они означают? – спросил он. – Это заклинания?

Я осторожно присела рядом, остро ощущая разделявшие нас дюймы, и провела пальцем по вихревым узорам, что вились по краям шали. Они завораживали: казалось, это санскрит, но плетение состояло из единой, непрерывной линии.

– Нет, не заклинания, – тихо ответила я. – Я долго билась, пока не поняла, что это. В ордене у меня была учительница, которая занималась тайными языками прядения – теми, что использовали в прошлом, когда магия была под запретом. Так прядильщики могли общаться без опаски. Думаю, народ твоей матери пользовался чем-то похожим на диалекты прядения Северного Индостана. И, если я права, это записи о ее путешествиях.

Его широко распахнутые, жадные глаза метнулись к моим.

– То есть как?

Стрелки часов ползли вперед, и их тиканье молотом отдавалось у меня в черепе. Но Конрад смотрел на меня с такой отчаянной мольбой, что напомнил мне Сильви в ту ночь, когда я застала ее за прядением и она молила меня о магии. Молила об ответах.

И снова я разрывалась между учительницей и прядильщицей. Две мои половины враждовали с той самой секунды, как я впервые ступила в Рейвенсгейт.

– Ну, смотри сюда.

Я придвинулась ближе и развернула шаль так, что она легла нам на колени, точно карта сокровищ.

– Видишь, вот этот узор отмечает место ее рождения – Турцию. Но прежде чем попасть на Британские острова, она путешествовала по всей Европе и Средиземноморью. Каждый фрагмент рисунка соответствует отдельной стране.

Я указывала на шаль, прослеживая пути Веры Норт через Дамаск, Крит, Рим, Париж, Лиссабон и другие места. Но вскоре осознала, что Конрад смотрит не на ткань, а на меня.

Я замолчала, подняла на него глаза и оказалась не готова к жаркому пламени его взгляда. В свете лампы его радужка вспыхивала золотыми нитями. Бедро Конрада прижималось к моему, и жар от соприкосновения пополз вверх по телу, пульсируя в животе. Меня почти мутило от того, как эта тихая, мягкая близость кружила голову.

– Ты сделала это для меня? – тихо спросил он.

Тепло от живота поднялось к шее, и я опустила глаза на шаль.

– Наверное, у меня слабость к ветхим, забытым вещам. Я не вынесла бы мысли, что она распустится.

Он продолжал смотреть на меня, и тишину нарушали только потрескивание огня и тиканье часов.

– Ты – Норт, Конрад, и этот дом – твое родовое гнездо.

Я вела ладонью по записям путешествий Веры, пока мой мизинец не коснулся его руки.

– Но это тоже твоя история. История, нитью протянувшаяся через континенты.

Затаив дыхание и замерев, я смотрела, как его мизинец касается моего – костяшка скользила по чувствительной коже пальца.

Я прочистила горло.

– Ты, э-э, говорил, у тебя для меня подарок?

Он моргнул, отстраняясь, словно очнувшись от чар.

– Да. Да, конечно.

Он протянул маленькую коробочку. Я уставилась на нее, и внутри все перевернулось.

– Это извинение, – сказал он чуть хриплым голосом, избегая встречаться со мной взглядом. – За то, что я был таким ослом после… той пирушки. И еще благодарность. За все, что ты сделала. За то, что нашла Сильви. И за дом.

– За дом, – эхом отозвалась я.

– И за меня, – добавил он тихим, как шелест листвы, голосом.

Его пальцы сжимали шаль.

Я опустила взгляд на коробочку, перевязанную тонкой золотой лентой.

– Не стоило.

– Так ты откроешь или мне бросить это в камин и уйти?

– О Мойры, обязательно так драматизировать?

Я развязала ленту, сунула ее в карман ночной рубашки, подняла крышку… и ахнула.

– Это… Нет, не может быть.

Я коснулась тонкого мотка золотисто-желтой нити.

– Конрад. Конрад.

Я вскочила на ноги и заметалась по комнате; сердце неистово колотилось о ребра.

Он смотрел на меня застенчиво, с юношеским румянцем на щеках.

– Тебе нравится?

– Я… я даже не уверена, что мне следует к ней прикасаться.

Но я прикасалась, с благоговением давая нити скользить по ладоням, смакуя ее гладкость, невесомость. Волокна были тоньше, чем волоски на голове младенца.

– Морской шелк, – сказал Конрад. – Самая редкая и самая могущественная нить в мире.

– Я знаю, – прошептала я.

Я вспомнила морской шелк, который видела в лавке на Кинг-стрит – под стеклом и с отдельной охраной.

Тот, что лежал в коробочке Конрада, был длиннее раз в тридцать.

– Это стоит целое состояние, – сказала я. – Конрад, как ты?..

– У Моргейн он пылился столетиями. Незаметно стащить оказалось проще простого. Она и не вспомнит, что он у нее был.

Он опустил глаза на материнскую шаль, провел большим пальцем по тайному языку на кайме.

Я подавила дрожь, представив смех Лахлана. Если Конрад готов украсть для меня морской шелк, украдет ли он ветвь с Древа Двирра?

Нет. Я не узнаю. До этого не дойдет.

– И что мне с ним делать? – спросила я.

– Прибереги. Для чего-то особенного.

Слова застряли у меня в горле. Я только покачала головой, позволяя нити упасть обратно в коробочку – она стекала плавно, как жидкость, и свернулась там, словно пряденое золото. Я не могла отвести от нее глаз. И не могла унять бабочек, мечущихся в животе.

Такое не дарят простой гостье. Такое не дарят даже сестре, матери или лучшей подруге.

Такое дарят королеве… или возлюбленной.

Я пересекла комнату и тяжело опустилась в кресло, поставив коробку на столик – руки дрожали, и я боялась ее уронить. Подалась вперед, оперлась локтями о колени и запустила пальцы в волосы.

– О Мойры, – прошептала я.

– Ты хоть понимаешь, что наделала?

Он встал и в упор посмотрел на меня. Глаза горели лихорадочным огнем, в руке все еще была зажата шаль.

– Ты заставила меня желать то, чего я не имел права желать. Насколько проще была бы моя жизнь, если бы я никогда тебя не встречал!

Я уставилась на него.

Зарычав, он провел ладонью по лицу.

– Это не… я не то хотел сказать. Просто… будь ты проклята, Роуз, почему с тобой так трудно говорить? Ты все разрушила: мои планы, мои надежды, само мое представление о мире.

Он приподнял шаль и чуть ею встряхнул.

– Ты заставила меня захотеть выйти за границы, которыми измерялось мое существование, и испытать то, о чем я не смел даже мечтать… Роуз.

Мое имя звучало из его уст и проклятием, и молитвой.

– Этот дом теперь для меня тесен, – беспомощно проговорил он. – Ты понимаешь? Я уже не вернусь к тому, что было. Я был доволен жизнью, а ты лишила меня этого чувства. Я был в безопасности, а ты заставила желать броситься со скалы, чтобы проверить, умею ли я летать. Я никогда ничего не просил для себя, пока не явилась ты, с солнечным светом в волосах, и не пробудила во мне этот ужасный, неуемный эгоизм.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю, что хоть раз в жизни хочу сделать то, что делает меня счастливым.

Он отвернулся и заметался по комнате, так впиваясь взглядом в ковер, словно искал среди витых узоров нужные слова.

– Ты хочешь о чем-то меня спросить?

– Да, спросить… А как насчет тебя? Может, мы оба хотим одного и того же? Может, поэтому ты осталась здесь, даже узнав обо мне правду, когда любая другая убежала бы на край света?

Он остановился и посмотрел на меня через всю комнату, словно голодный нищий, умоляющий о спасении.

– Может, я хоть вполовину так же занимаю твои мысли, как ты – мои?

Я поднялась, шурша юбками; шаль соскользнула с плеч, и я позволила ей упасть на кресло. Коробку с нитью я поставила на стол.

Конрад медленно подошел ко мне, и его глаза изучали мое лицо, ища ответа. Но что я могла ему сказать? Что да, он постоянно в моих мыслях, что я уже который вечер ловлю его шаги за дверью, надеясь услышать сквозь дерево тихое «спокойной ночи»? Что я жду наших ночных встреч, и не только чтобы учить его, но чтобы смотреть, как он работает, хмурит лоб, пытаясь сладить с нитью в пальцах? Что я боюсь его отъездов и мечтаю, чтобы он скорее вернулся? Что я каждую ночь заново переживаю наш поцелуй, пока не взмокну и не сойду с ума от желания?

Как сказать ему, что я орудие его врага? Что мое сердце в лапах чудовища, убившего его отца?

Мой поцелуй станет для него ядом.

– Мы солгали Моргейн о том, кем друг другу приходимся, – сказал он. – А что, если… если наша ложь станет правдой?

Он остановился в шаге от меня. Еще чуть-чуть, и наши носки коснутся друг друга, а дыхание смешается. Даже отсюда я чувствовала его жар, видела, как расширились зрачки. Его глаза были мягкими, как темный, сладкий мед.

Он все еще ждал моего ответа, застыв в ожидании, и, казалось, весь мир замер вместе с ним.

Стоило мне шагнуть вперед, чуть поднять лицо, и он поцеловал бы меня. Я чувствовала это каждой клеточкой тела. Малейшее движение, легчайший намек, и он раскроется мне навстречу, как лист, тянущийся к солнцу.

– Конрад… я должна тебе кое в чем признаться.

– Признайся, что ненавидишь меня, и я сейчас же уйду и никогда больше не спрошу тебя об этом.

Шаль выскользнула из его рук и упала на изножье кровати. А потом его руки легли мне на талию и притянули так близко, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Признайся, что не чувствуешь того же, что и я.

Я не могла. И он это знал.

Его ладони скользнули вверх по моему корсажу, большие пальцы начали выписывать медленные, робкие круги, словно маленькие вопросы, что проникали сквозь ткань платья и обжигали кожу. Даже если бы я сказала, что ненавижу его – а я не ненавидела,– что я не хочу этого – а я хотела, о Мойры, как же я хотела, – мое тело выдало бы ложь: оно дрожало от каждого его прикосновения.

Мы медленно двигались, не отрывая друг от друга глаз, пока я не уперлась бедрами в край кровати. Тогда он поднял меня – бережно, словно весеннего ягненка, – и опустил на постель.

Все было как в тот раз, на пиршестве фейри, только теперь моими движениями управляло не заклинание, а собственная воля. Мною двигало собственное сердце, а кожу обжигало отчаянное, первобытное, неутолимое желание. Я нуждалась в нем, в его прикосновениях, в его губах на своей обнаженной коже.

Мои ладони скользнули по его рукам вверх, к шее, к лицу. Кончиками пальцев я обвела жесткую щетину на подбородке и нежную кожу под глазами, изучая каждую черточку, точно сложный узор, который пыталась распутать. Меня поглотили детали: ямочки на щеках, маленькая горбинка на переносице, жесткие темные волоски бровей. Я запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе.

Его руки точно так же исследовали мое тело – изгиб позвоночника, линию бедер. Он провел ладонью по юбке, разглаживая ее на моих бедрах. Я вздрогнула и вцепилась в его волосы. Колени разошлись сами собой, и он оказался между ними, но даже так, даже теперь мне было мало. Мне нужно было, чтобы он стал еще ближе. Его глаза, темные и теплые, как угли, не отрывались от моего лица, будто он впервые видел человека и каждое мое движение, каждое изменение выражения лица было для него чудом.

Меня никогда так не касались. Не обнимали с такой нежностью, не прижимали так близко. Это было то, о чем шептались старшие девочки в школе, хихикая и краснея. Я никогда не чувствовала себя частью таких разговоров и не могла вообразить, что меня могут хотеть. Я закрылась от этой возможности, смирившись с тем, что вся моя жизнь пройдет в таком же одиночестве, как детство.

Но, о Мойры, какие возможности вспыхивали теперь в моем сознании!

Жар разлился по щекам, шее, животу, кожу стянуло лихорадочным желанием. Я притянула Конрада ближе. Он навис надо мной, и я оказалась в кольце его рук, а его губы – на моем горле. Он целовал мою шею, и с моих губ сорвался тихий вздох. Его проворные пальцы скользнули по пуговицам на спине, расстегивая одну за другой, пока ткань не разошлась и я не почувствовала его ладонь на голой коже…

«Когда придет время,– прошипел в памяти Лахлан, – тебе останется только попросить».

Голос фейри вонзился в меня стрелой, и я ахнула.

Видят Мойры, я не хотела, чтобы все так вышло. Когда я нашла его без сознания на обочине несколько недель назад, откуда мне было знать, что я стану его погибелью? Откуда мне было знать, что, пока наши души медленно сплетались воедино, я становилась тем самым орудием, которым Лахлан его уничтожит?

Раньше все было куда проще. Я знала, чего хочу. Что мне нужно. И не собиралась никому позволять вставать у меня на пути.

Но теперь я оказалась здесь, а он смотрел на меня так, словно он – пустыня, а я – дождь. И готов был отдать мне весь мир, стоит лишь попросить.

В то самое мгновение, когда его губы мягко коснулись моих – первое, нежное приглашение к поцелую, – я оттолкнула его, уперевшись ладонями ему в грудь.

Конрад моргнул, удивленно нахмурившись.

– Роуз…

– Меня послал сюда Терновый Король, – прошептала я. – Послал, чтобы я помогла ему уничтожить Моргейн.

Конрад не шелохнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул, и он просто продолжал на меня смотреть, словно обратился в камень. На долю секунды мне показалось, что он не расслышал, что я лишь подумала эти слова, а не произнесла вслух. Мойры, прокляните меня! Я не хотела вот так выпаливать правду, а собиралась подвести его к ней постепенно. Объяснить, что мной двигало, рассказать об отчаянии, заставить понять: у меня не было выбора. Силы, что мной двигали, куда могущественнее меня. Я всего лишь пешка.

Но тут же я поняла: это были бы лишь очередные оправдания перед ним и перед собой.

У меня был выбор. С самого начала, с той минуты, когда Лахлан положил холодную руку мне на плечо в дядином кабинете и назвал свои условия. У меня был выбор, но страх сделал его за меня. Шли годы, и я думала, что последствия обойдут меня стороной. Но когда он появился в моей комнате в пансионе, я снова сделала выбор, и страх снова толкнул меня не туда. Весь мой путь оттуда был вымощен неверными решениями, и я, ведомая страхом, бросалась с одного на другое, очертя голову. Я не могла винить во всем только Лахлана. Как он и твердил мне снова и снова – я сама все это выбрала.

Когда перемена в Конраде наконец произошла, она была медленной и страшной. Словно солнце померкло средь бела дня. Уголки его губ опустились, впадины на лице заполнили тени. Сама комната будто потемнела вокруг него: огонь в камине съежился до углей, свечи заколебались. По его телу прошла дрожь, и, убрав руки с моей талии, он отступил.

Я видела, как в его сознании проносятся все проведенные вместе мгновения: каждое прикосновение, каждое нежное слово, каждая моя ложь. Я видела, как его представление обо мне рушится точно камнепад – сначала медленно срываются несколько камней, но потом все сыпется быстрее и быстрее, пока не обрушивается с оглушительным грохотом.

Он резко вдохнул – первый вдох с тех пор, как я заговорила, – и отступил еще на шаг, смотря на меня так, будто я всадила ему в живот меч и все еще крутила рукоять.

– Мне нет оправдания, – сказала я, и глаза начало жечь от слез. – Только моя история. Мне было восемь лет, когда я его встретила. Я была одна, боялась за свою жизнь, и он мне помог. Он предложил сделку, и я согласилась. А теперь он вернулся за своим… и я…

– Узел правды, – выдохнул он сдавленно. – Никто не смог бы его обойти.

– Тогда я сказала тебе правду. Или, по крайней мере… почти. Я не знала, кто ты, Конрад, клянусь. Он никогда не говорил мне, что ты Хранитель Врат, что он Терновый Король. Он так и задумал: чтобы я завоевала твое доверие, даже не понимая, что делаю.

– Мое доверие, – усмехнулся он ужасным сухим голосом, резко взмахнув рукой.

Передо мной стоял Конрад, которого я никогда не знала – даже на утро после праздника фейри. Сейчас он был целиком и полностью Хранителем, защитником Эльфхейма и слугой королевы фейри.

Он был ее оружием, как я – оружием Тернового Короля; мы – мечи, что они подняли друг на друга.

Я соскользнула с кровати и умоляюще протянула к нему руки.

– Конрад, я сожалею о каждой минуте. Я знаю, это не оправдание. Я заслуживаю всей твоей ненависти. Я знаю, что в твоих глазах я злодейка. Но, клянусь, если бы я знала, насколько жесток и коварен Лахлан, то есть Терновый Король, то никогда бы не согласилась. Он не тот, за кого я его принимала.

Конрад едко и горько рассмеялся, подчеркивая всю иронию этих слов. Он отвернулся, но его напряженная спина выдавала гнев. Воздух вокруг него задрожал, и свеча у локтя погасла, зашипев горячим воском.

Он вбирал силу, как в ту ночь в конюшне.

– Он послал тебя убить меня? – спросил он.

– Нет! Напротив, если я выполню задание, он поклялся, что вы с Сильви…

– Сильви!

Он крутанулся на месте, дверь со скрипом распахнулась и грохнула о стену; полог над кроватью и шторы на окнах вздулись словно от сильного ветра. Искры брызнули из камина и заплясали по ковру, прожигая ворс.

– Конрад, осторожно! Ты вбираешь силу…

– Что с Сильви? – выкрикнул он. – Что он от нее хочет?

Я открыла рот, чтобы рассказать, как сегодня утром нашла ее с Лахланом, но тут же прикусила язык. Это заставит его потерять контроль окончательно, и когда вся эта дикая магия хлынет ему в вены, он спалит эту комнату, да и весь Рейвенсгейт. Мне нужно его успокоить, заставить выпустить силу безопасно. Я лихорадочно нашарила в кармане катушку, но, надвигаясь на меня, он выбил ее прочь. Я пятилась, пока не вжалась в стену, и тогда он навис надо мной: глаза полыхали золотом, зубы оскалены.

– Скажи мне, чего он хочет от Сильви?

– Ничего! – крикнула я. – Он поклялся не трогать ни ее, ни тебя, если я добуду ему ветвь Древа Двирра до полуночи. Неужели ты не понимаешь? Мы можем навсегда вас освободить!

Он выдохнул, отступил, но все еще смотрел на меня так, будто я всадила в него нож. Комната немного успокоилась – пламя свечей все еще трепетало, но шторы опали.

– Ветвь Двирры? Зачем? Как она ему поможет?

– Он сказал, это восстановит его силу. И, Конрад, если он свергнет Моргейн, вы с Сильви будете свободны. Ты перестанешь быть Хранителем. Вы сможете уехать отсюда.

– И ты веришь, что это создание сдержит слово?

Он сказал это таким тоном, будто я была последней дурой, если могла в такое поверить. И, кажется, я только что это доказала. Но все равно кивнула. А что мне еще оставалось?

– Помоги мне, – прошептала я, и сердце забилось так, словно Лахлан сейчас подслушивал нас и одобрял мои слова.

Я шагнула вперед и почувствовала себя марионеткой. Невидимые руки подняли мои ладони, складывая их в мольбе. Чужой шепот смягчил мой взгляд. Чужая магия выжала слезу, и она покатилась по щеке.

– Мы все можем стать свободными, – сказала я. – Если ты мне поможешь.

Воротник его рубашки потемнел от пота. Лицо, шея, даже губы побледнели – те прекрасные, нежные губы, что минуту назад готовы были раскрыться навстречу моим.

Как жестоко ранит правда, как безжалостно она все меняет.

Я почти решила, что он это сделает. Увидит тот же путь, что и я; путь, который выведет нас всех с территории фейри, долга и проклятий. Вместе мы найдем выход.

Но затем он сказал:

– Нет. Ты ничего не знаешь. Ни про меня, ни про Сильви, ни про Моргейн, ни про Тернового Короля. Ему нельзя верить. И Моргейн не то чудовище, за которое ты ее принимаешь. А Сильви… – Он запнулся и покачал головой. – Нет.

– Конрад!

– Довольно! – рявкнул он и резко направил магию в узел, спрятанный у него в кармане. Каким-то образом он ухитрился сплести его одной рукой, пока я отвлеклась.

Это было заклинание обездвиживания, которому я сама его научила. Оно швырнуло меня к стене, приложив рукой о деревянную панель. Латунный подсвечник изогнулся и обхватил мое запястье, задирая руку над головой. Вторую рванула в сторону щепка, оторвавшаяся от каминной обшивки, и пригвоздила к стене. Магия рассеялась, но, как я ни дергалась, высвободиться не могла.

Он смотрел на мои тщетные попытки вырваться со странным выражением лица – наполовину с яростью, наполовину с сожалением. Возможно, часть его мне и верила, но эта часть была слишком слаба.

– Какой у него план? – спросил он.

– Я не знаю! Он почти ничего мне не говорит. Завяжи узел правды, если не веришь.

Он покачал головой и перевел взгляд за окно, на бархатные черные пустоши.

– Когда освободишься, – пробормотал он, – уезжай. На этот раз я серьезно, Роуз. Убирайся из этого дома.

– Но…

– Ты не понимаешь, да?

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах стояла такая мука…

– Не понимаешь, что ты наделала, чего мне это стоило? Я поручился за тебя. Я дал ей слово.

Я уставилась на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Я должен идти к Моргейн, – сказал он. – Если Терновый Король так долго пробыл у наших границ, она должна знать. Ей нужно время приготовиться.

– Нет! Подожди! Конрад…

– У меня есть долг. И не стоило мне думать, что я могу…

– Еще не все потеряно, – прошептала я.

– Нет. Миссис Макдугал была права, – пробормо-тал он. – Ты принесла сюда беду, а я… я слишком многого захотел.

Он вылетел вон, продолжая вбирать в себя силу, и с его уходом погасли все свечи и даже огонь в камине, словно он унес с собой весь воздух. Оставил меня в темноте, прикованную к стене, с сердцем, разрывающимся от боли.