На рассвете меня разбудили волынки.

Снова.

Услышав первый пронзительный вой, я застонала и накрыла голову подушкой, проклиная Конрада Норта.

С последней встречи с Лахланом прошло две недели и ровно столько же с тех пор, как Конрад назначил мне срок: через две недели я должна покинуть Рейвенсгейт.

Завтра мой последний шанс. Послезавтра мне исполнится двадцать один год.

К завтрашнему вечеру я должна раздобыть для Лахлана ветвь Двирры, но я так ни на шаг и не продвинулась в поиске заклинания, открывающего врата. Срок сжимался на моей шее удавкой, и паника затаилась под кроватью, точно кракен – стоило ступить на пол, и он сожрал бы меня. Я понятия не имела, что делать, но знала одно: надо действовать. Немедленно. И лучше прямо сегодня. Я должна найти путь в Эльфхейм или лишиться магии навсегда.

К Лахлану я больше не ходила. Оставалось всего два перехода через гобелен, и он был слишком драгоценным даром, чтобы тратить его по пустякам. Какое счастье – не видеть этого фейри! Но то и дело на моем подоконнике появлялась клубника: напоминание, что он ждет. Как она туда попадала, ума не приложу.

Конрад ни разу не обмолвился о моем отъезде из Рейвенсгейта. Я почти готова была поверить, что он забыл о нашем уговоре. Впрочем, это уже неважно – так или иначе завтра моему пребыванию здесь придет конец. Либо я достану ветвь Двирры, либо нет. Либо я сохраню свою магию, либо лишусь ее. Что бы ни случилось, оставаться здесь дольше не имело смысла.

От отчаяния внутри все сжалось в тугой узел.

Но, Мойры, разве можно мыслить под этот проклятый грохот, от которого дрожат оконные стекла! Конрад не столько играл на волынке, сколько пытал ее смертным боем. И вот уже две недели каждое утро начиналось одинаково: он будил нас всех этим жутким гвалтом. Каждая нота – это удар по барабанным перепонкам, обостренный необузданным рвением, с которым они исполнялись.

Сильви говорила, что он играет на волынке либо если очень счастлив, либо если наоборот.

К несчастью для всех нас, настроение лэрда менялось без предупреждения: от приступов черной тоски он перескакивал к диким вспышкам энергии, и тогда они с Сильви носились по дому, горланя, топая и съезжая по перилам. В такие дни миссис Макдугал суетилась, фыркала и выговаривала Конраду, чтоб не забывал о своем возрасте. Но Сильви рядом с ним оживала по-настоящему – глаза ее теплели и лучились обожанием, смех разносился по коридорам. Нетрудно было заметить, что она боготворит его всей душой.

Но в иные минуты на него находило затмение: я заставала его у окна вцепившимся в подоконник, словно он силился проломить стекло и улететь – вольный черный ворон, похожий на тех, что вырезаны на парадных дверях. Он рвался на волю, это было яснее ясного. Сильви считала это место темницей, но Конрад-то знал, что так оно и есть.

По вечерам, когда Сильви засыпала, мы пробирались в конюшню и я учила его оберегам, защитам, ослепляющим заклятьям – всему, что могло бы помочь защитить семью. Но половину времени мы просто сидели на тюках с сеном и разговаривали. Он просил рассказать о Лондоне, и я описывала рыночную суету, колокола Вестминстерской школы, сточные канавы и детей-оборванцев из подворотен. Он слушал так, словно я рассказывала истории о богах, а не о простых бедных людях, среди которых выросла. Конрад жадно впитывал каждое слово о мире. Я даже рассказала ему о своей тете и о том, как меня наказывали в школе, хотя и смягчала детали. Не хватало еще, чтобы в конюшне повторилась та же история, что в прошлый раз, когда Конрад не совладал с наплывом силы.

Он больше не касался меня так, как в ту ночь. Возможно, потому что я тщательно соблюдала дистанцию между нами – больше никаких тесных убежищ на двоих, никаких прикосновений сверх необходимого для уроков. Всякий раз, когда мне хотелось вытащить соломинку из его волос или взять за руки, поправляя «колыбель для кошки», я вспоминала насмешливый смех Лахлана и сдерживалась. Всякий раз, когда взгляд Конрада задерживался на мне дольше обычного, я отводила глаза. А когда он справлялся с особо трудным уроком и рубашка, промокшая от пота, облепляла его грудь, а на щеках проступали ямочки от горделивой улыбки, я закрывала глаза и молила Мойр о силе духа.

А может, мне все это просто почудилось? Тот жар в его глазах, нежность пальцев на моей коже во время первого урока – может, ничего этого и не было и оберегаться мне не от чего? Может, он в самом деле видел во мне лишь временную гостью, у которой есть чему поучиться, пока мы не разойдемся навеки. Может, когда он сказал, что тот поцелуй в Эльфхейме был лишь представлением, он не солгал.

Но одно я отрицать не могла: с той ночи в нем что-то переменилось. Со мной он стал проще, вел себя почти по-свойски. Ему казалось, что между нами нет недомолвок и что он знает мои сокровенные тайны, а я – его. Я подыгрывала, позволяя ему так думать, не в силах представить, как признаться, что я орудие в руках убийцы его отца.

И как ни старалась держаться отстраненно, меня понемногу затягивало, засасывало в этот тихий чудаковатый мирок, который они с Сильви выстроили: мир игр, лошадей, книг и внезапных диких пробежек по коридорам в одних чулках. Но когда настроение у него портилось, это походило на грозу, проносящуюся по ясному небу и окутывающую все вокруг своей тенью. Тут уж и Сильви не могла до него достучаться: он запирался в кабинете и погружался в размышления.

Когда он отлучался на целый день – патрулировать границу или, как я полагала, навещать Моргейн, – Сильви прокрадывалась ко мне, и я объясняла ей разницу между тамбурным и стебельчатым швом, а она вышивала образцы. Если б Конрад застал нас за этим, он бы тотчас меня вышвырнул. Была одна черта, которую он никому не позволял переступать: все, что могло подвергнуть Сильви опасности. Она, кажется, понимала, чем мы рискуем, и вела себя очень скрытно. Она внимательно слушала и, словно губка, впитывала каждое слово, и, хоть стежки у нее выходили кривоватые, а нитки вечно путались, день ото дня я замечала, как она делает огромные успехи.

Этим утром звуки волынки Конрада звучали дольше обычного, и подушки уже не спасали.

В конце концов я выскочила из постели, накинула шаль прямо на платье и сбежала вниз. Сильви и Макдугалы уже повыходили из своих комнат и столпились на верхних ступенях, щурясь спросонья, с помятыми, невыспавшимися лицами – даже Сильви выглядела раздраженной.

– У него снова появились чувства, – простонала она.

Миссис Макдугал прижала пальцы к вискам и тихонько заскулила:

– Настолько плохо еще не бывало.

И уставилась на меня, будто я во всем виновата.

– Все!– крикнула я.– Больше я этой какофонии, которую он зовет музыкой, не вынесу!

Когда я распахнула парадные двери и зашагала через подъездную аллею, никто и не пытался меня остановить. Конрад стоял спиной к особняку и дул в волынку, точь-в-точь петух, орущий на солнце. Он не слышал моего приближения и вздрогнул, когда я вырвала волынку прямо у него из рук.

– Роуз Прайор! – вскричал он. – Ты не смеешь вырывать у мужчины волынку, гарпия!

– Смею, и вырвала, и сделаю это снова, если не прекратишь!

– Верни сейчас же, сумасшедшая!

Он рванулся ко мне, но я отскочила, и дудки волынки так громко щелканули, что у него вытянулось лицо.

Я развернулась и зашагала обратно к дому, прижимая к себе его драгоценную волынку. Он плелся следом, сыпля проклятиями. Я проскочила мимо Макдугалов и Сильви, которая заливалась смехом в дверях, влетела к себе в комнату и с грохотом захлопнула дверь.

Минуту спустя раздался робкий стук.

– Роуз.

– Уходи!

– Роуз… Ну пожалуйста.

Я вздохнула и открыла дверь. На пороге, точно побитый пес, стоял Конрад. Макушкой он упирался в притолоку и глядел на меня исподлобья, из-под темной бахромы ресниц. У него в петлице красовалась веточка можжевельника – точь-в-точь как в ту ночь, на празднике фейри.

– Роуз… Прости. Я не хотел тебя сердить. Верни, умоляю.

Я покосилась на большие настенные часы в углу комнаты – стрелки неумолимо ползли к завтрашней полуночи, к моему последнему сроку. Во рту пересохло, живот свело судорогой. Я снова повернулась к Конраду.

У меня осталось последнее, ужасное средство, и, борясь с угрызением совести, я ответила:

– Верну, если поедем кататься верхом, когда я закончу уроки с Сильви. Я уже несколько дней не выходила из дому.

Лицо его мгновенно просветлело.

– Договорились, мисс Прайор.

В тот же день мы отправились на дальнюю прогулку верхом по пустошам. Небо тяжелело от туч, дождь грозил разразиться с минуты на минуту, однако мы решили не упускать остатки погожих часов. Воздух был по-весеннему мягок, и я даже не взяла с собой шаль.

Конрад рассказывал об Эльфхейме, и при других обстоятельствах его истории о буйных празднествах и придворных интригах фейри захватили бы меня целиком. Но, съедаемая чувством вины, я слушала вполуха. Хорошо еще, что на мне была шляпка: стоило ему взглянуть на меня, я чуть отворачивалась, и поля скрывали предательство в моих глазах. Прядильный набор я в этот раз не брала, но в карманах припрятала несколько катушек – одолженная амазонка была щедра на потайные местечки. Сжимая в руке моток черного шелка, я пыталась набраться духу, чтобы им воспользоваться.

Час спустя мы остановились на вершине Всхолмья Торена передохнуть и перекусить сэндвичами, которые миссис Макдугал уложила в седельные сумки Белла. Внизу величественно раскинулись пустоши; облака и послеполуденное солнце выхватывали из них то одни, то другие куски, бросая причудливые тени.

Конрад стоял на самом краю выступающей скалы и глядел на расстилавшийся внизу пейзаж. На нем была свободная белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и обтягивающие бриджи для верховой езды, заправленные в сапоги. Ветер налетал на утес, точно волна, взъерошивая волосы и рубашку. Конрад только что закончил очередную историю про проделки фейри – на сей раз о том, как двое разгневанных фейри сражались друг с другом ложками, потому что он убедил их, будто именно так в человеческом мире решают споры.

– Я бы хотела побывать там снова, – сказала я.

Он оглянулся через плечо, удивленный:

– Что?

– В Эльфхейме. Знаешь, я так мало помню ту ночь, – продолжала я. – Может, если я вернусь туда с тобой еще раз, это убедит Моргейн, что мы с тобой…

– Нет, – отрезал он. – Ты не понимаешь, Роуз. Я не могу тебя туда взять, даже если б захотел. Клятва, которую я ей дал, не позволит.

Я поморщилась от разочарования, хотя и знала, что ответ таким и будет. Но какая-то часть меня искренне надеялась, что все же найдется какой-нибудь более легкий путь.

– Что ж, полагаю, это уже неважно, – сухо ответила я. – В конце концов, через два дня я должна уехать. Мы же договорились, верно?

Он отвернулся, выпрямил спину и устремил взгляд на пустоши, на фиолетовые холмы вдалеке. Вокруг медленно сгущались облака, сливаясь в грозовые тучи.

Я поднялась с пледа, на котором мы устроили пикник, и подошла к нему. В глазах Конрада сгущалась другая буря – его настроение снова переменилось, солнце уходило в тень.

– Ни к чему такая спешка, – проговорил он наконец. – Когда я сказал «две недели», я имел в виду… примерно.

Дрожащей рукой я сжала в кармане узел правды. Он был меньше той огромной сети, что сплел надо мной Конрад в хижине, и рассчитан всего на минуту, но этого времени должно было хватить. Я почти желала, чтобы сердце в этот раз воспротивилось, но, когда я направила силу в нить, оно даже не дрогнуло.

Конрад выпрямился еще больше, его лицо чуть расслабилось – единственный признак, что заклинание подействовало. Но в глазах не мелькнуло и тени осознания. А если б он и догадался, я уже приготовила заклинание забвения, которое сотрет этот разговор и мое предательство из его памяти.

Я открыла рот, понимая, что надо сразу переходить к делу и вытянуть из него заклинание открытия врат, пока еще действует узел правды. Прямо он сказать не сумеет, но, может, подскажет, где спрятан рисунок или хотя бы что это за заклинание.

Но он заговорил первым.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – сказал он.

У меня перехватило дыхание, и я обернулась к нему. Глаза Конрада были затуманены заклинанием правды и тем не менее пригвоздили меня к месту. Казалось, я обратилась в камень. Ветер обдувал нас обоих, путая мои юбки и бросая ему на лоб темные пряди.

– Ты сказала, что уедешь, если я того пожелаю,– продолжал тот.– Но нет ничего, чего бы мне хотелось меньше. Эти недели с тобой были словно… пробуждение после долгого сна. Со смерти матери в Рейвенсгейте не было столько жизни. Я и забыл, что так бывает. Что здесь в самом деле можно чувствовать себя как дома.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – прошептала в ответ.

Словно я не рассказала ему о себе больше, чем кому бы то ни было. Словно не существовало еще тысячи вещей, которыми мне хотелось бы с ним поделиться, не будь они погребены за стеною тайн. Но если бы он знал все…

– Я знаю, что ты превосходная учительница. Я знаю, что ты пылкая, умная и упрямая как осел, но в этом упрямстве сила, которой я не могу не восхищаться. Я знаю, что ты отчаянно заботишься о своих учениках, об их будущем и безопасности и готова защищать тех, кто сам за себя постоять не может. И хоть ростом ты с весеннего жеребенка, но готова схлестнуться с любым кровожадным мерзавцем, которого сочтешь несправедливым.

Я отвернулась, щеки залило жаром. Невыносимо было выдерживать этот прямой взгляд.

– Это ты про себя?

– Про себя,– усмехнулся он.– И если ты сейчас уедешь, у меня не будет шанса узнать тебя лучше. А я хочу узнать. Хочу знать, куда ты уносишься мыслями, когда смотришь в окно и хмуришься. Я замечал, как ты уходишь в себя. Кто занимает твои мысли? Тебя кто-то ждет дома?

В голове мелькнул Лахлан, и по спине пробежал холодок.

Конрад, кажется, уловил мое замешательство. Его подбородок вздернулся.

– Кто-то ждет.

– Нет. То есть не в том смысле. У меня есть обязательства, Конрад. Мой наниматель…

– Твой наниматель, – протянул он. – Ты редко о нем говоришь. А когда говоришь, голос дрожит.

– Глупости.

– Кто он? Почему ты бросила преподавание, о котором рассказываешь с такой гордостью и страстью, и отправилась с каким-то торговцем тканью в шотландскую глушь?

– Мне нужны были перемены. Я хотела путешествовать.

Я слышала оборонительные нотки в собственном голосе и понимала: его не проведешь.

– Тебе ли не знать. Мой наниматель предложил такую возможность, я и согласилась.

У Конрада на скулах заходили желваки.

– У вас с ним что-то есть?

Рука сама потянулась к волосам – я вспомнила, как жестоко сжимал их Лахлан.

– Нет, вовсе нет.

– Значит, у тебя нет перед ним обязательств.

– Есть… но не в том смысле, в каком ты думаешь.

Что происходит? Это я должна задавать вопросы, а не он. Но такое чувство, будто Конрад обратил против меня собственную магию. И совсем не такую правду я хотела из него вытянуть!

Трясущимися руками я вцепилась в узел правды, лихорадочно дергая нить.

– Роуз, – сказал он. – Я не могу тебя отпустить. Будь я проклят за глупость и эгоизм, но, кажется, я влюб…

– Замолчи! – выкрикнула я срывающимся голосом.

Пальцы наконец распутали тугой узел, растягивая нити и разрушая заклинание.

Конрад медленно моргнул и чуть тряхнул головой. Дымка в глазах рассеялась, и я облегченно выдохнула.

Он огляделся, сбитый с толку.

– Я… прости. Сам не знаю, что на меня нашло.

– Все в порядке, – ответила я дрожащим голосом и кивнула на надвигающиеся тучи. – Нам, наверное, стоит вернуться, тебе не кажется?

– Да, – отозвался он, все еще выглядя слегка озадаченным.

Мы собрали остатки нашей трапезы и вскочили на лошадей. Чтобы избежать Конрада и его опасных признаний, я на этот раз поскакала первой. Мысли кружились в паническом хороводе. Я прокручивала в голове прошедшие две недели, перебирала каждое мгновение, проведенное с Конрадом, и искала, где же я ошиблась.

Я была такой осторожной. Держала дистанцию, даже когда чувствовала, что запираю свое сердце на ключ. Даже когда мне до боли хотелось прикоснуться к нему, я останавливала себя, потому что не позволила бы – ни за что не позволила бы – Лахлану использовать меня против него. Я не стану его погибелью.

Неужели я с таким треском провалилась?

Как бы быстро я ни скакала, мне не уйти от его слов: «Кажется, я влюб…»

Нет, нет, нет.

Я не позволю ему совершить эту ошибку. Я не та, за кого он меня принимает, и мне не следовало соглашаться оставаться в Рейвенсгейте после того, как я узнала истинные замыслы Лахлана. Этому надо положить конец.

Моя решимость окрепла. Завтра ночью я так или иначе попаду в Эльфхейм, добуду эту проклятую ветвь и уеду еще до рассвета. Конрад больше никогда меня не увидит, я вернусь в свой скромный класс, где мне и место, и постараюсь забыть обо всем, что здесь случилось.

Только так я смогу выбраться отсюда, сохранив и магию, и душу.

Не успели мы отъехать, как тучи прорвало и хлынул дождь. До особняка оставались еще мили, и путь через пустоши выдался долгим и мокрым. Лошади уныло брели под ливнем, а Конрад без конца извинялся за то, что мы под него попали. Я только качала головой и сжимала поводья. Мокрые волосы хлестали по спине тяжелыми прядями.

Наконец мы добрались до конюшни, и Конрад помог мне спешиться. Я так вымоталась и промокла, что даже не нашла сил отказаться – просто неловко сползла в его объятия, а он опустил меня на землю и укутал попоной. Пока я стояла на сене и дрожала, он расседлал Белла и Романа, старательно вычистил их и насыпал в кормушки сладкого овса. Я примостилась на какой-то бочке и смотрела, как он работает. С животными он вел себя очень непринужденно, а те отвечали ему мягкими, ласковыми тычками.

Позаботившись о лошадях, мы пошли к дому. Я быстро шагала вперед, твердо намереваясь сразу подняться к себе.

– Мне правда очень жаль, – сказал он.

– Это просто дождь. Я обсохну.

– Да не за это. То есть не только за это. Роуз… Роуз, давай поговорим?

Он поймал меня за руку и остановил. Мы стояли в узком дверном проеме кухни лицом к лицу – его глаза молили, а мое сердце бесновалось в клетке ребер.

– Все в порядке, – отрезала я.

– Нет, не в порядке. Ты злишься. И я хочу извиниться.

Дождь капал с притолоки и глухо барабанил рядом с нами, образуя водяную завесу. В кухне горел фонарь, и свет падал на одну половину его лица, другую оставляя в тени.

– Прости за то, что я там сказал. Мне не стоило. Ты нам ничем не обязана. Конечно, ты должна ехать, и я просто дурак, раз желаю иначе.

– Ты не дурак, – прошептала я. – Но ты прав. Я должна ехать.

Мне надо было отвернуться. Заставить свои промокшие ноги двигаться – ступенька за ступенькой подняться к себе и поставить во всем этом точку.

Но я не сдвинулась с места и стояла как вкопанная, словно тело мне больше не подчинялось.

Я прижималась спиной к одному косяку, он – к другому. Конрад чуть склонил голову, пытаясь поймать мой взгляд.

Наконец, сглотнув ком в горле, я подняла глаза.

Он смотрел на меня как завороженный и осторожно убрал мокрую прядь с моего лба. От его прикосновения по спине будто пробежала искра. Попона сползла с плеча, открывая ключицу. Я легко могла бы ее поправить, но не стала. Я следила, как его взгляд скользит по каплям дождя, блестящим на моей обнаженной коже. Разум превратился в безнадежный клубок нитей – мысли путались, не желая складываться воедино.

– Ты врываешься сюда, словно летняя буря, – тихо проговорил он, – и все переворачиваешь. Почему? Что тобой движет?

– Ничего. Я такая, какая есть.

– И кто же ты?

Предательница. Шпионка. Марионетка. Едкая правда жгла язык.

Конрад был в одном движении от меня. Достаточно наклонить голову, шагнуть, протянуть руку, и он мог бы стать моим. Я чувствовала это с предельной ясностью. Но если я преодолею это расстояние между нами, дам нам то, чего – я уже не могла отрицать – мы оба желали… а потом, когда он узнает все мои тайны и увидит, кто я на самом деле…

Его пальцы скользнули с моих волос по рукаву вниз и вдруг – неуверенно, робко – коснулись голой кожи плеча. По спине пробежала жаркая дрожь, я едва слышно выдохнула. Этого легкого касания оказалось довольно, чтобы последние крупицы моего сопротивления начали таять.

И что с того, что у меня есть тайны?– шептал предательский голос где-то в глубине сознания.– И что с того, что он о них узнает? Живи настоящим. А там будь что будет.

Он ждал, словно проверяя, как я отреагирую. Отдернусь ли, попрошу ли остановиться.

Я этого не сделала.

Вместо этого я чуть склонила голову, щекой коснувшись тыльной стороны его ладони. И не отвела взгляда. Я ждала, когда он примет решение, на которое у меня самой не хватало духу, и понимала: стоит ему решиться, я не смогу противиться.

– Роуз, – выдохнул он с предостережением, словно не он сам все это начал.

Но ведь это он поцеловал меня тогда внизу, в царстве фейри.

От одного воспоминания о той ночи в животе разлился жар, и я опустила глаза к его губам. Я теряла рассудок быстрее, чем успевала опомниться. Чувство вины уступало место желанию. Потребность прикоснуться к нему пульсировала в каждой клетке – первобытная физическая боль, такая острая, что грудь ломило сильнее, чем от любого заклинания.

– Ну? – прошептала я. – Чего ты хочешь, Конрад?

Ему не нужно было слов. Его голодный взгляд сказал все сам. Он потянулся ко мне и прикоснулся губами к шее. Дыхание, сердце, мысли – все разом остановилось…

– Мойры всемогущие! – взвизгнул голос.

Мы отпрянули друг от друга. Я и не заметила, что миссис Макдугал где-то рядом, пока она не вылетела из кухни с фонарем в руке.

– Только посмотрите на себя! Немедленно заходите в дом! Схватите воспаление легких и помрете. Безумцы, сущие безумцы!

Не успели мы и рта раскрыть, как она втащила нас в кухню и захлопнула дверь. А потом оттеснила меня подальше, вцепившись в руку так крепко, что это уже нельзя было списать на простую заботу о здоровье.

– А вы, барышня, ступайте наверх, – проговорила она, буравя меня взглядом, – обсохните. И сразу в постель, а то простудитесь. Скакать под ливнем – что за вздор! Ишь ты!

– Доброй ночи, Роуз, – проговорил Конрад хриплым голосом.

Раскрасневшийся, с горящими глазами, он не сводил с меня напряженного взгляда.

Я снова вздрогнула – на сей раз от тепла – и поплелась наверх, думая, что сейчас мне бы лучше всего окунуть пылающее лицо в ледяную воду, и надеясь, что кувшин в моей комнате не пуст. Но тут из кухни донесся шепот. Я замерла и затаила дыхание.

– …Не ваша забота, миссис Макдугал, – звенел ледяной голос Конрада.

– Я пытаюсь тебе помочь, парень. От этой девчонки одни неприятности. Не верю я ей. Что-то в ней не так. Она нарушила покой в доме, словно имела на это право. И мне доподлинно известно: она разбила вазу и спрятала осколки!

– Вазу? Серьезно? В этом все дело?

– Кто-то же должен тебя вразумить! Что ты творишь, парень? Нельзя тебе отвлекаться. Особенно сейчас, когда сюда ломится Терновый Король.

– Думаете, я сам не знаю?

Голос Конрада ожесточился.

– Я делаю, что должен, как и всегда. Но когда же мне самому быть счастливым?

Повисла такая долгая пауза, что я уже собралась уходить, боясь, как бы они не заподозрили, что я подслушиваю.

Но тут миссис Макдугал заговорила снова – тихо, устало:

– Я знаю, что тебя обуяла страсть, и знаю, кто тому виной. Помни о своем долге и помни: никому со стороны верить нельзя.

– Да помню я, в чем мой долг, и помню, что мне никогда не узнать ничего, кроме этих пустошей. Я смирился и с этим, и с теми тоской и горечью, что идут в придачу. Но хоть раз в жизни я хочу сделать то, что приносит мне радость. И, может быть, Роуз сделает меня счастливым. Так или иначе это не вам решать, вы поняли?

Дверь кухни хлопнула; я услышала тяжелые шаги Конрада – он уходил в свое крыло. Миссис Макдугал вздохнула и направилась к лестнице. Я подхватила юбки и как можно тише бросилась прочь. Мои щеки пылали.

«От этой девчонки одни неприятности».

Но хуже всего были слова, впившиеся в сердце отравленными шипами: «Может быть, Роуз сделает меня счастливым».

Наконец, вернувшись в свою комнату, я опустилась в кресло у камина, где едва теплился огонь, и обхватила колени руками. Сердце колотилось о ребра, кожу пекло, словно в лихорадке.

Я услышала его шаги в коридоре и затаила дыхание, когда он замер у моей двери. Постучит? А если постучит, что мне делать? Пригласить войти?

«Не стучи», подумала я. А следом: «Нет, пожалуйста, постучи».

Но он пошел дальше, шаги затихли, а я прижала подушку к лицу и закричала в нее.

Закрывая глаза, я снова чувствовала жадное тепло его губ на шее; видела, как он впивается в меня взглядом, как жар и сила исходят от его кожи и потрескивают в моих волосах.

Я влюблялась в него.

К щекам прилила кровь, и жар в комнате вдруг показался невыносимым. Я подошла к окну, распахнула его и высунулась в прохладную ночь. Вдохнула влажный после дождя воздух пустошей и уставилась на звезды, мерцающей чередой уходившие за горизонт.

На самом краю подоконника, алая, как кровь, лежала одна-единственная ягода клубники.

Я взяла ее дрожащими пальцами и повертела. Кто-то надкусил ягоду, и из ранки сочился красный сок, пачкая мне руки.

Я швырнула клубнику в темноту, проследила, как она исчезает, и обессиленно оперлась на подоконник.

– Просто совпадение, – прошептала я. – Он не знает.

Но заставить себя поверить в это я не могла. Неужели Лахлан как-то за мной следил? Видел ли он, как минуту назад я готова была отдаться предательскому желанию? Стать той ловушкой, какой он меня замыслил?

Лахлан послал меня сюда, чтобы я стала погибелью Конрада; и, даже зная это, я позволила себе в него влюбиться. Я считала себя такой осторожной, такой хитрой, а все это время собственное сердце предавало меня.

Я поняла, что больше так не могу.

Я устала приносить в жертву собственную душу, лишь бы сохранить магию. Мне казалось, я смогу выполнить задание, не впутывая Конрада. Что каким-то образом мне удастся не переплетать две этих нити. Но какой же я была дурой; все это время они были неразрывно связаны, и каждый раз, когда я смотрела на него, слышала его голос, узел затягивался только туже. Вопреки всем лживым уверениям, которыми я себя тешила, расплатиться с Лахланом и в то же время защитить Конрада невозможно.

Надо выбирать что-то одно.

Надвигалась новая буря. Небо на востоке было темным, точно пролитые чернила, и я слышала, как приближается очередная стена дождя – словно табун диких лошадей с грохотом несется по пустоши.

Я вцепилась в каменный подоконник и зажмурилась, чувствуя, как яростный ветер воет в волосах и зубами вцепляется в платье.

И тогда, на холодном ветру и с крадущимися по комнате тенями, я поняла, что должна сделать. То, что надо было сделать с самого начала, с той самой минуты, когда под тигриным взглядом Конрада во мне вспыхнула искра. Это единственное, что я могла. Единственный способ уйти отсюда, сохранив душу.

Я должна покинуть это место и никогда не возвращаться.

Я должна разорвать договор с королем фейри.