Лахлан описывал это место как обратную сторону мира, вывернутую наизнанку реальность. Место, где ткань бытия предстает в своем первозданном, необработанном виде.

Справа, слева, повсюду вокруг – везде я видела лишь нити. Тысячи, миллионы нитей, сплетающихся в бесчисленных направлениях и пульсирующих, будто живые. Это напомнило мне изнанку самого гобелена, и я почувствовала себя ползущим по нему муравьем. Мои ноги ступали по сплетенной поверхности, которая слегка поддавалась, будто я шла по влажной земле. Нити вокруг струились подобно рекам, уходя в бесконечность, и между ними не было такого просвета, который не был бы заполнен еще множеством других нитей. В них виделись и все цвета спектра, и те цвета, которых я отроду не видела. Некоторые нити светились изнутри, словно были наполнены магией.

Лахлан не готовил меня к такому.

Там, где нити терлись о мою кожу, они не напоминали ни шерсть, ни шелк. Это было похоже на то, как, мне кажется, жалит медуза: резко, пронзительно, с искрящейся болью. Вздрогнув, я отстранилась и вспомнила недвусмысленное предупреждение Лахлана не хвататься за них.

«Эта сила не дана ни смертному, ни бессмертному,– говорил он мне.– Были те, кто пытался завладеть ею. Ценой всегда была смерть».

В уши нахлынул гул бесчисленных нитей – рокот стремительной, могучей реки, в котором мне чудился и отзвук тысячи голосов, сливающихся воедино на оживленной лондонской улице. Этот шум мог поглотить меня с головой, стоило лишь ослабить бдительность; я уже чувствовала, как множество нитяных потоков тянет меня, угрожая унести прочь.

Лахлан велел мне изо всех сил держаться за путеводную нить, иначе я навеки затеряюсь в изнанке реальности, и не открывать глаз, пока не дойду до конца. Но, сколь бы пугающим ни было это место, не смотреть на него я не могла. Меня обуревало то же неодолимое желание, что заставляет вглядываться в самое сердце грозы, даже когда молнии раскалывают небо. Я не смела отпустить путеводную нить, но могла водить взглядом по бесконечной ткани мироздания, по ее непостижимой вязи, простиравшейся во все стороны. И, преодолевая себя, делала вперед шаг за шагом.

Мой разум словно сжимался, готовый треснуть под грузом невозможности этого места и этой магии. В глазах вспыхивали искры, и я зашагала быстрее, уставившись на нить в руках, которая вела меня сквозь этот хаос.

Всего восемь шагов спустя я почувствовала, как прорываюсь сквозь второй гобелен. Он возник прямо передо мной, материализовавшись из бесконечного, вечно движущегося полотна. Лахлан объяснял, что у каждого портала есть якорь – зеркальная копия, формирующая точку выхода. Словно две двери, разнесенные в разные концы света. Задыхаясь, с пульсирующей болью в висках и диким головокружением, я вскрикнула, бросилась сквозь второе полотнище и рухнула на сырую землю в развалинах замка, прямо в гущу собравшихся фейри.

Отдышавшись, я обернулась. Прямо за мной висел близнец того гобелена, что остался в моей комнате, – целый и невредимый, будто я только что не пролезала сквозь него. Он был натянут на деревянную раму, как шкура у дубильщика, а из самого его центра свисала все та же путеводная нить. Вокруг поднимались каменные стены руин замка; сырой воздух пустошей пробирал до костей.

Я сделала шаг назад, все еще не оправившись от перехода, и начала искать Лахлана. Фейри, мимо которых я проходила, бросали на меня взгляды и перешептывались на своем шелестящем языке. Не обращая на них внимания, я поплотнее закуталась в шаль и, сжимая в пальцах письмо Фионы, пошла вперед сквозь руины. В щелях и проломах старых стен свистел ветер.

Если Лахлан и удивился, увидев меня на два дня раньше срока, то не показал этого. Он стоял перед руинами, выглядя более диким и более похожим на фейри, чем когда-либо прежде. Серебряная брошь стягивала кружево у его горла. Волосы были распущены, и светлые пряди, тонкие, как шелковые нити, рассыпались по плечам. Несмотря на холод, он был без плаща, лишь в старинном камзоле королевского синего цвета, расшитом серебряными нитями, в облегающих бриджах и высоких черных сапогах. Он походил на щеголеватого лорда из ушедшего века, и на любом другом этот наряд выглядел бы нелепо. Но на его фоне именно я казалась случайной гостьей из другой эпохи, слишком уж просто и неуместно одетой.

Лахлан раскинул руки.

– Роуз Прайор, ты что, соскучилась?..

– Что с ней случилось? – перебила я, резко останавливаясь и сжимая кулаки.

Я все еще дрожала от странного перехода; когда я закрывала глаза, перед ними вставал тот огромный пульсирующий лес из нитей, шепчущих и извивающихся, словно змеи.

Лахлан нахмурился.

– С кем?

– С той женщиной,– проговорила я, сунув ему под нос письмо.– Со старой прядильщицей. Фионой.

Он медленно моргнул, и в его глазах мелькнуло понимание.

– Та старушка? Да она, наверное, уже истлела.

– Что с ней стало? Что ты сделал?

Он прижал руку к сердцу и сделал вид, что оскорбился до глубины души.

– Я? Я? Сорок лет назад Фиона была такой же, как ты. Такой же маленькой и умной смертной. Но она не справилась со своей задачей, и я ничем не мог ей помочь.

– Какую сделку вы заключили?

Лахлан пожал плечами, прищурившись, словно с трудом припоминал.

– Один смертный, который был ей дорог, тяжело заболел. Я его исцелил. Она знала условия и согласилась на них, точно так же, как и ты.

– Что она оставила в залог?

Он вздохнул.

– Прошло так много времени…

– Скажи!

– Ее время, – наконец ответил он. – Точнее, ее ощущение времени. По крайней мере, я так это истолковал, что, кстати, было великодушно с моей стороны. «Клянусь всем временем, что у меня осталось», – вот ее точные слова. Сама понимаешь, какие иные толкования напрашивались. Но она с самого начала проявила поразительную неосмотрительность. Тот юноша, которого она любила, – тот, кого я для нее исцелил, – увлекся другой всего через месяц после ухода Фионы. Что еще раз доказывает полнейшее отсутствие у нее прозорливости – надо же было привязаться к такому ветреному пустозвону.

Значит, Лахлан, к которому в ужасе и отчаянии взывала юная Фиона, исцелил Филиппа. А затем в уплату долга он отправил ее с тем же самым поручением, с каким отправил теперь меня.

Она не справилась и заплатила за это ужасную цену – сорок лет подряд проживала один и тот же день, все это время веря, что ее ждет возлюбленный. Сколько же тех жалких писем она исписала и так никогда и не отправила, не ведая, что годы уходят впустую?

Я сделала шаг к фейри и теперь могла ясно видеть темно-синие прожилки в его светлых глазах.

– Дай мне какое-нибудь другое поручение. Любое, только не это. С меня хватит.

– Не могу.

– Освободи меня, фейри, или я…

– Что?

Не сводя с меня пристального взгляда, он тоже шагнул вперед. Теперь до меня доносился запах приколотой к его камзолу еловой веточки. Голос фейри был тих, как первый зимний ветерок.

– Что ты сделаешь, Роуз Прайор?

Я вскинула подбородок, продолжая смотреть ему прямо в глаза.

– Это ты призвала меня, – тихо продолжил он. – Двенадцать лет назад. Ты думаешь, у меня был выбор, кроме как появиться в твоем доме? Предложить тебе сделку? Я сделал то, о чем ты просила. Теперь твоя очередь. Забудь о Фионе. Ты сильнее и умнее ее, и ты преуспеешь там, где она не смогла.

– А если не получится, ты навсегда лишишь меня магии.

– Не я писал правила, – сказал он. – Я только играю по ним. Как и ты. Это был твой выбор. Что ж, раз ты проделала такой путь, можешь заодно и отчитаться.

Я выдохнула, только когда он отвернулся и зашагал прочь. Не двигаясь с места, я проводила его взглядом. При ходьбе волосы фейри колыхались, точно струящаяся вода.

Я представила, как выдергиваю из его головы серебряную прядь и вплетаю ее в разрывающий узел, чтобы вырвать сердце у него в груди. Но что тогда станет со мной? Освободит ли меня его смерть? Или эта связь между нами, эта нить моей клятвы, погубит меня вместе с ним?

От одной только мысли об этом меня пробрала ледяная дрожь. Во мне не было той решимости, что требуется для убийства и темной магии – той, к которой в отчаянии прибегла Фиона, высасывая жизнь из птиц для своих заклинаний. И, возможно, Лахлан прав: все это дело моих собственных рук, расплата за принятые мною решения.

Фейри заполонили весь замок. Одни бездельничали, другие ели или небрежно перебирали струны музыкальных инструментов. Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать: их стало больше, чем прежде. Помнится, когда мы только выехали из Лондона, я насчитала около сорока; сейчас же их было под шестьдесят. Мойры, откуда они все взялись? Пока я там стояла, прибыла еще одна фейри, и сородичи встретили ее приветственными возгласами и вином. У них был свой особый способ приветствия: они соединяли друг с другом ладони, а затем и лбы и тихо, в унисон произносили фразу на своем шелестящем наречии.

– Пойдем, расскажешь, чем занималась, – сказал Лахлан, взял меня под локоть и увел от этого зрелища.

Под ярким, узорчатым навесом стояли два кресла, а перед ними в круге из камней тлел низкий костер.

– Ну?

Лахлан грациозно уселся, закинув ногу на ногу и нетерпеливо помахав пальцами, унизанными кольцами.

Меня внезапно посетила странная мысль о том, насколько он не похож на Конрада Норта. Они как зима и лето, серебро и золото. Фейри и человек. Лахлан – эфемерное создание, сотканное из света и воздуха, которое может исчезнуть от малейшего шепота. Лэрд Рейвенсгейта, с другой стороны, тверд, как сама земля, и так же неотделим от этих пустошей, как их камни, вереск и грубошерстные овцы.

Я вздрогнула, удивляясь сама себе: с чего это я вообще сравниваю их, будто двух скаковых лошадей, на которых собираюсь сделать ставку? Похоже, даже здесь мистер Норт существует лишь для того, чтобы отвлекать меня от моей цели.

Я рассказала Лахлану о встрече с лэрдом в лесу и о неохотном согласии мистера Норта поселить меня в Рейвенсгейте.

– Этот твой лэрд, – сказал Лахлан. – Он красив?

Я выпрямилась, будто сверху меня дернули за нитку.

– Что?

– Просто, когда ты о нем говоришь, у тебя розовеют щеки… вот тут. – Он наклонился, и его прохладный палец едва не коснулся моей кожи, замерев в воздухе, словно лишь намек на прикосновение. – Как же ты хороша, когда краснеешь… Неужели мне пора ревновать?

Я отпрянула; внутри все перевернулось.

– По какой такой причине, сэр, вам вообще пришло в голову меня ревновать?

– Ты хорошо справилась, устроившись в этом поместье. Его близость к вратам сослужит нам добрую службу. Просто помни, что ты моя маленькая ведьма, Роуз Прайор. Я нашел тебя первым.

Чуть улыбнувшись, он снял с лацкана еловую веточку и вложил мне за ухо.

– Я принадлежу сама себе, сэр, – горячо возразила я. – И я не щенок, которого водят на поводке.

Лахлан горько усмехнулся.

– Представь, что чувствовал я двенадцать лет назад, когда меня против воли призвала восьмилетняя девочка… И вот, ты снова краснеешь.

Он насмешливо приподнял бровь и улыбнулся.

Я опустила взгляд, сдерживая порыв прикрыть щеки ладонями.

– Мистер Мердок…

– Умоляю, – он скривился, – зови меня Лахлан.

– Хорошо, Лахлан. А что, если бы ты никогда не просил меня об этой услуге? Что, если бы мне исполнился двадцать один год, но я бы так и не увидела тебя снова?

Его взгляд уплыл вдаль, улыбка растаяла. Черты лица застыли, холодные и бесстрастные, будто выточенные из алебастра.

– Тогда ты все равно лишилась бы своей магии. Так что вместо того, чтобы выставлять меня каким-то похитителем, прояви немного благодарности, что именно тебя я выбрал для этой миссии.

– Но почему ты выбрал именно меня? Нищую учительницу с ненадежной магией?

Он смотрел не на меня, а на горизонт позади, и в его облике, как это с ним бывало, проступило что-то древнее и недоступное пониманию.

– Ты обладаешь качествами куда более ценными, чем магия.

– И что же это, скажи на милость? Какие таланты, добродетели или хитрости делают меня столь полезной для тебя?

Я и сама не знала, зачем мне это выяснять. Возможно, история с Фионой выбила меня из колеи сильнее, чем я думала.

Он замер, выглядя немного растерянным. Губы приоткрылись, но с них не слетело ни звука.

– Что во мне такого, фейри Лахлан?

Он снова поднял руку – на этот раз чтобы провести одним пальцем по тыльной стороне моего запястья. Хотя от его прикосновения по моей руке пробежал холодок, я не дрогнула. Я не могла понять блеска в его глазах: то ли это было презрение, то ли нежность. Я смотрела в ответ, гадая, чего он хочет. Кто он на самом деле, за всей этой нелепой одеждой и зеркально-серыми глазами? Что он на самом деле обо мне думает? Я для него всего лишь инструмент или нечто большее? И если большее… то что?

Так и не дав мне ответа, он опустил руку и с легким вздохом поднялся на ноги. Я едва не потянулась, чтобы его удержать, но тут же отдернула ладонь, озадаченная собственной реакцией. Как он умудрялся так притягивать меня к себе, растревожив что-то глубоко внутри, а потом оставлять в полной растерянности?

– Я рассчитываю на тебя, мисс Прайор. Мы все на тебя рассчитываем. Когда я отправлял на задание Фиону, дела обстояли не столь плачевно. Но теперь положение становится отчаянным, и ты – наша единственная надежда. Вот почему я выбрал тебя. Потому что ты была умной и бесстрашной девочкой, которая ткала, как древняя ведьма пустошей. Я понял это в ту же минуту, как встретил тебя двенадцать лет назад… ты стала моей самой ценной инвестицией.

Его слова хлынули в меня, будто глоток вина, разливая по щекам тепло и вызывая легкое головокружение, но вместе с тем оставили после себя оттенок беспокойства. Хотя я провела с ним целую неделю, я все еще не могла его разгадать, отличить в его словах правду от лести.

– Но теперь я задаюсь вопросом… – протянул он, бросая на меня взгляд. – Осталась ли ты той самой девочкой?

Я не знала, что на это ответить.

– Почему положение становится отчаянным?

Он протянул руку.

– Пойдем, я покажу тебе.

Он повел меня вглубь руин, где кое-где еще уцелели древние комнаты; каменные своды наполовину обрушились, но устоявшие части держались крепко. В одном из таких помещений на ложе из шелка и еловых ветвей лежала женщина-фейри.

Ее пепельно-серая кожа казалась лишь тонким слоем пыли на костях. В ней не осталось ни капли здорового цвета – лишь оттенки серого и тени на запавших щеках и глазницах. Одного взгляда хватило, чтобы понять: она умирает. Несколько других фейри сидели вокруг, низкими голосами напевая странную, монотонную песню, плетя чары между руками и вышивая заклинания на ее зеленом шелковом платье. Но я чувствовала: их магия не остановит того, что должно случиться.

– Вот что происходит из-за того, что мы так надолго задержались в вашем отравленном железом мире, – сказал Лахлан. – Мы называем это железной данью.

Он опустился на колени рядом с фейри, взяв ее руку, поцеловал пальцы.

– Моя Лореллан, – вздохнул он. – Я не успел тебя спасти, и это бремя я буду нести до конца своих дней.

Фейри, казалось, больше не осознавала ничего вокруг и не замечала его присутствия. Мне стало неловко при мысли о железе, спрятанном у меня под юбкой, и я отступила на шаг назад, дожидаясь, пока он закончит прощание.

Мы тихо вышли. Лахлан был подавлен; на его лице лежала усталость, глаза потускнели. Пока мы шли через развалины, холодный ветер обвевал нас и трепал его волосы.

– Теперь ты понимаешь? – спросил он.

– Думаю, да.

Фейри остановился под полуразрушенной аркой и пристально взглянул на меня; из-за уклона земли он казался выше и словно нависал надо мной. Когда ветер высвободил из моей косы прядь волос, Лахлан заправил ее мне за ухо. Я замерла, не в силах оторвать от него взгляд. В уголке его левого глаза заблестела и покатилась по щеке одна-единственная серебряная слеза.

Будто наполовину пребывая во сне, я стерла ее большим пальцем. Он взял меня за запястье и прижал костяшку моего указательного пальца к уголку своих губ.

– Я знаю, ты считаешь меня чудовищем.

– Нет.

Раньше считала, но теперь…

– Я делал чудовищные вещи.

На мгновение я закрыла глаза и увидела свою тетю, бессмысленно скребущую стены той обитой войлоком комнаты, где я видела ее в последний раз.

Но это я призвала его. Это я попросила освободить меня.

– Я тоже, – прошептала я.

– Значит, я в тебе не ошибся? – пробормотал он. – Доверился правильной прядильщице?

– Да, – выдохнула я, тут же удивившись этому ответу, вырвавшемуся из какого-то потаенного источника уверенности, о котором я и не подозревала.

Лахлан отпустил мои пальцы. Когда он наклонил голову, на его губах застыла грустная усмешка. Я отдернула руку, чувствуя, как дрожу, и сама не понимая, откуда вдруг взялся трепет в животе.

– Хм.

Он окинул меня оценивающим взглядом, от которого я снова покраснела.

– Должен признать, когда я увидел тебя в той жалкой комнате в пансионе, у меня возникли сомнения.

Меня охватило отчаяние, вызванное странной, ослепляющей жаждой доказать что-то этому фейри. Так же, как и когда-то, мне нужно было заслужить одобрение матушки Бригитт. Моя магия слабела, но еще не угасла. Мой мыслящий узорами разум все еще мог стать оружием. За плечами были двенадцать лет тяжелой учебы и преподавания. Я не безнадежна.

– Я достану эту ветвь, – сказала я. – Вы все вернетесь домой и не разделите участь Лореллан.

Я старалась не позволять себе его жалеть – ни его, ни остальных ему подобных. Я помнила, кто он такой, чего он от меня хочет и что со мной станет, если я не выполню его поручение.

И все же… теперь я, кажется, стала понимать его чуть лучше. Он тоже отчаялся и готов пойти на все, чтобы спасти свой народ.

Все эти двенадцать лет я видела в нем лишь зловещую угрозу, притаившуюся в тенях моего детства, – чудовище, вызванное мною из тьмы и выпущенное на волю. Но на самом деле он не чудовище. Возможно, в нем куда больше человеческого, чем я готова была признать. Он способен бояться, терять и отчаиваться.

Может, мы с ним похожи куда больше, чем можно было подумать.

– Я сделаю это, Лахлан, – повторила я с большей уверенностью.

В ответ он лишь кивнул, будто подтверждая что-то самому себе, и медленно направился к гобелену. Стоя ко мне спиной, он застыл в напряженной позе, полностью поглощенный гипнотическим узором.

– Найди путь в Эльфхейм, Роуз, – тихо проговорил он после долгой, напряженной паузы. – Ты обязана это сделать. Ради нас обоих.