В подъезде Витя замешкался. Внутренняя дверь открывалась с трудом, такая тугая. Ещё и объёмная коробка в руках: кукольный домик, будь он неладен! Он бы и вовсе не поехал. Больно охота смотреть на кислую рожу отчима! Только сестра ждёт, а расстраивать ребёнка совсем не по-человечески. Катюше исполнилось шесть лет, которые уже успели отметить в кафе и игровой комнате. Теперь настало время тесного семейного круга.

Катюша ракетой вылетела в прихожую, не успел Витя и шага сделать. Врезалась в него, едва с ног не сбила.

— Опять эти твои «обнимашки-нежняшки»! — проворчал Витя. — Большая уже.

Но сам с удовольствием нагнулся и подставил обе щеки для поцелуя.

— Витенька-Витенька, я так рада, что ты пришёл. Я думала, ты не придёшь. Папа сказал, тебе на меня наплевать и ты не придёшь. А ты пришёл! — скороговоркой протараторила Катюша.

Витя выпрямился, взглянул на отчима. Перехватил его недовольный взгляд. «Ничего, потерпишь меня немного», — пронеслось в голове. Мама, округлившаяся, похорошевшая, приподнявшись на цыпочки, чмокнула Витю в районе лба.

— Высокий какой, — удивилась она. — Совсем взрослый. Жениться не надумал?

В последний год она то ли шутя, а скорее всего всерьёз, донимала его женитьбой. Редкие разговоры по телефону всегда начинались этим вопросом. Витя пробормотал нечто неразборчивое и пожал плечами. Мол, нечего об этом говорить.

— Всё на ферме своей? — едко спросил отчим, едва они сели за стол. — В навозе копаешься.

Витя собрал волю в кулак и шумно выдохнул:

— Я навозом не занимаюсь.

— Что и хвосты коровам не крутишь?

— Без меня есть кому крутить, — отшутился Витя. — И вообще у нас не просто ферма, зона отдыха. Люди за сто километров приезжают на животных посмотреть и продуктов купить. С этого года сыроварню открываем.

На ферме он работал всего ничего, но привык считать её своей, не в плане собственности, а в причастности к большому и очень важному делу.

— Съездили бы летом сами, посмотрели, — предложил он. — Катюшке бы животных показали. У нас летом хорошо.

— Хорошо в деревне летом, пристаёт дерьмо к штиблетам, — ровным тоном произнёс отчим, уставясь неподвижным взглядом на Витю. Тот уставился в ответ. Хорошо ещё, что оба непьющие, иначе драки не избежать.

— Мясо-то ешь, — сказал Витя, не опуская взгляда. — И молочком не брезгуешь. Сыр тоже наверняка любишь. А деревней брезгуешь.

— Тараканом был, тараканом остался, — ответил отчим.

— Дурак! — не сдержался Витя.

— Витя, ты опять начинаешь! Зачем? Всё же так хорошо! — мама почти заплакала.

Заметив её расстроенное лицо, Катюша и сама начала реветь.

— Доволен, таракан? — процедил сквозь зубы отчим. — Этого добивался?

Когда все наконец успокоились и принялись за еду, Витя накладывал в тарелку оливье и думал о том, что больше сюда ни ногой. Катюша маленькая, отвыкнет. Поплачет разок и забудет. В который раз он уже обещает не переступать порога этой квартиры? В пятый уж точно.

Перед уходом Вите удалось остаться наедине с сестрой. Катюша повела его в комнату показывать новых кукол. Тогда он осторожно задрал ей платье, осмотрел со всех сторон. Ничего, только на коленке синяк. Наверное сама ударилась. Впрочем, отчим умел бить и без синяков.

— Тебя папа не обижает? — поинтересовался Витя.

— Нет, он меня любит.

— Никто не обижает? Не бьёт?

— Никто.

— Если вдруг кто-то обидит, сразу мне говори, я разберусь, хорошо?

— Хорошо, — ответила Катюша и звонко рассмеялась.

И всё-таки душа у него была не на месте. Вроде бы идеальная семья. Исчез раздражающий фактор в виде него, Вити, и сразу мама пополнела и стала улыбаться. Да и отчим в дочке души не чает. Вот бы всегда так и не чаял.

В деревне Витя первым делом зашёл к Митричу. Почти год старик не выходил из дома — сильно болели ноги. В терраске Витя едва не упал, споткнувшись о Генерала.

— Да что ж ты под ноги лезешь! — сказал он коту. — Ещё когда помирать собирался, а теперь здоровее всех здоровых оказался.

— Я вас всех переживу! — закричал из комнаты Митрич.

— Да я не про вас, — крикнул в ответ Витя.

— И он переживёт!

Митрич сидел на кровати, облокотившись на гору подушек.

— Вот моё лекарство, — произнёс он и показал пальцем на Фунтика, свернувшегося под левой подмышкой. — Сердце, значит, лечит. А эта голову.

Сидевшая на подушках Муся приоткрыла глаза, потянулась, словно почувствовала, что о ней идёт разговор и принялась массировать макушку Митрича длинными передними лапками.

— Генерал мой на ногах спецлизуется, — пояснил Митрич. — Пока не лежит, значит не надо ещё. Как надо будет — придёт.

— Предатели, — беззлобно сказал Витя. — Забыли, кто вас спас.

Он зашёл на кухню, рассовал по полкам холодильника привезённые продукты. Налил воды в старый эмалированный чайник, поставил на плиту.

— Верка вернулась, — сказал Митрич, и Витя замер.

— В гости приехала? — он попытался придать голосу безразличие.

— Не, кажись навсегда.

Приспичило же! Училась в Москве, там бы и оставалась. Тянет её в глушь.

— Чего ей тут делать? — вслух возмутился Витя.

— Ты же делаешь? — засмеялся Митрич.

— Я ладно, а она… женщина всё-таки. Ей разве здесь интересно?

Вдруг стало грустно. Ужасно грустно, потому что не хотелось видеть её рядом. Не из ненависти, а из-за другого, плохо объяснимого чувства.

— Дурак! — внезапно произнёс Митрич. — Такая девушка, а ты дуришь!

На Веру Витя наткнулся в тот же вечер. Да и как тут не наткнёшься, деревня-то крохотная! Она шла какая-то удивительно взрослая в чёрном пальто с меховым воротником, затянутым поясом. Он никогда прежде не видел таких пальто, и эта несовременность в одежде делала Веру ещё более неземной и нездешней.

— Привет! — сказала она.

— Привет, — ответил Витя, скользнув взглядом по тонким пальцам правой руки.

Она заметила его взгляд и засмеялась:

— Я не замужем. И парня у меня тоже нет. Уже нет.

Витя смутился:

— Я не на это смотрю. Холодно, небось, без перчаток.

И добавил совершенно нелогичное:

— Хоть бы родинку на носу замазала! Смотреть противно!

Вера вздохнула:

— Раньше целоваться лез, а теперь противно?

— Почему противно? Я и сейчас готов, — сказал он с усмешкой и потянулся к Вере.

— Подожди, — она смотрела куда-то поверх его плеча. — Там к тебе в калитку ломится кто-то.

Пришлось оборачиваться. Калитку, которая открывалась вообще-то наружу, толкало странное существо с лохматой шевелюрой в бежевом пуховике. Правый карман пуховика был оторван. Витя пригляделся и замер от удивления.

— Машка! — закричал он. — Коновалова! Ты чего здесь делаешь?

Маша повернула к нему зарёванное лицо и побежала обниматься.

— Выгнали… меня… Тамара… некуда.., — всхлипывая, проревела она.

— Измазюкала соплями сверху донизу, — Витя попытался отодвинуться, но хватка у Маши была крепкая. — Случилось-то что?

Наконец она сама отлепилась от него, вытерла рукавом нос и сказала почти спокойно:

— Я шапку потеряла и карман порвала.

— Из-за этого и приехала?

— Постой, — Вера подошла к Маше, обняла её рукой и спросила тихо и заботливо:

— Что-то случилось, да?

Маша кивнула и снова начала плакать.

— Вот что! — решила Вера. — Пойдёмте в дом, там тепло. Ты наверное кушать хочешь? Вот и хорошо. Пойдём, погреемся, поедим. На сытый желудок и говорится свободней.

Витя по наивности решил, что Вера отведёт Машу к себе домой, но свернули к нему. Зайдя внутрь, Вера ловко скинула пальто, за минуту раздела хнычущую Машу и отыскала потерянную шапку в капюшоне пуховика. Потом усадила нежданную гостью поближе к печке, а сама принялась шуровать в Витиных шкафах.

— Не слишком ли ты раскомандовалась? — спросил он.

Вера только рукой махнула. Отыскала немного картошки, выудила из холодильника небольшой кусочек сала, ловко всё нарезала и бросила на сковородку.

— У тебя что, лука нет? — удивилась она.

— Нет, — ответил Витя. — Зачем?

— Ну, кто картошку без лука жарит? Эх, ты!

Маша ела с жадностью, почти давясь. Её непослушные руки плохо держали вилку и она часто промахивалась мимо рта или вовсе дёргалась так, что наколотая на вилку картошка отлетала в сторону.

— Не торопись, — успокоила её Вера.

Машка поняла её слова по-своему, отложила вилку и наклонила голову.

— Я знаю, что некрасиво ем, простите.

— Вот ерунда какая! — возмутилась Вера. — Даже не думай извиняться за то, что не можешь изменить. Ешь! Я тебе сейчас молочка налью, я видела в холодильнике.

— Не надо, — сказал Витя. — Картошка с салом и молоко жирное. Она к такому непривычная, а у меня туалет на улице.

— До сих пор? Я думала, ты всё-таки образумился и дома всё устроил.

— Зачем?

— Твоё любимое слово теперь? — Вера всё-таки достала молоко. — Да не смотри на меня так. Я себе налью.

— Желудок у тебя лужёный, — мрачно пошутил Витя. — Только огурца солёного не хватает до полного счастья.

— А у тебя есть?

— Есть. Только я ещё раз повторяю: у меня туалет на улице.

Наконец Маша отогрелась, наелась и смогла внятно рассказать, что же всё-таки произошло.

— Мама умерла, — начала она и чуть было не расплакалась. Вера ласково погладила её по спине. — Мама умерла, и приехали тётки. Точнее тётка и её дочь. Это не моя тётка, а мамина. Точнее не совсем тётка, двоюродная.

— Короче, Склифосовский, — не выдержал Витя.

Вера бросила на него укоризненный взгляд.

— Тётки приехали, — продолжила Маша. — Сказали, что будут со мной жить. Точнее не со мной, а у меня. То есть в моей квартире. Мы стали вместе жить. Тёть Катя, которая старшая, мать то есть. Дочь — это Ксеня. Тёть Катя говорила, что я дура и недееспособная. И если я не стану её слушать, то меня отправят в психушку. Они меня постоянно ругали, издевались.

— Били? — сочувственно спросила Вера.

— Нет, но кричали всё время. Вещи отбирали, деньги. Я не хотела, чтобы они у меня жили, но они сказали, что сдадут меня в психушку. Я так испугалась и сбежала. Я хотела пойти к Тамаре, а её нет. Она уехала. Точнее я потом узнала, что уехала. У меня был её телефон. Точнее номер телефона. Я позвонила, а она сказала к тебе ехать. Объяснила всё. И адрес и как ехать. Я даже план начертила. И всё равно заблудилась.

Тут уже Маша не выдержала и зарыдала.

— Я её к нам отведу, — решила Вера. — У тебя ей спать неудобно будет. Завтра всё решим.

— Мы решим? — переспросил Витя.

— К ещё? Не бросать же человека.

Через час Вера вернулась, доложила:

— Чаем напоена, успокоена и спать уложена. Слушай, а как она в школе-то училась? У неё же руки не слушаются, в словах путается?

Витя вздохнул:

— Она раньше другая была. Туповатая конечно и доходило до неё как до жирафа, но писала она нормально. И говорила вроде как ничего.

— Это от стресса, — решила Вера. — И тётки эти проклятые. Ух, удушила бы собственными руками! Что делать, Вить?

Ему вдруг захотелось бежать и спасать несчастную Машу. Не потому что он был таким уж добрым. Просто не хотелось, чтобы Вера подумала, что он злыдень какой. И Тамара. Он ведь был ей должен. За дом, за вполне сносную жизнь, которую ведёт.

— Я подумаю, — ответил он. — Обязательно подумаю.