Лёша с Владимиром Николаевичем сидели на кухне. Радио на стене пело голосом неизвестного оперного певца. Лёша стукнул кулаком по приёмнику, и певец запел тише. Владимир Николаевич хитро улыбнулся и достал из-под стола плоскую картонную коробку.

— Вот, купил, ассорти, — сказал он.

Лёша улыбнулся: конечно же чай. Что ещё!

— Тут просто сорта интересные, — словно оправдываясь, продолжал Владимир Николаевич. — Вот смотри, есть даже с какао. Или вот, с личи.

— Чай с какао? — переспросил Лёша. — Извращение какое-то. Ещё бы с кофе сделали.

— В жизни надо попробовать всё, иначе скучно будет. Кроме вредного конечно.

Владимир Николаевич открыл шкафчик и попытался пристроить в него коробку. Коробка не вмещалась: слишком много разного чая накопилось внутри. Пришлось вытаскивать баночки.

— Гэммайтя, — рассеянно читал названия Лёша. — Это ещё что?

— Чай с добавлением коричневого риса. На вкус как попкорн, кипятком не заливать, максимум восемьдесят пять градусов.

— Тайский синий это, вроде, понятно.

— Этот кипятком заваривают. Семь-десять цветков на чашку, не более трёх минут.

— Водный отшельник?

— Его ещё Нарцисс называют или водный дух. На вид как коньяк, на вкус горький шоколад, — Владимир Николаевич засунул наконец коробку и принялся возвращать баночки обратно. — Заваривать всего десять секунд. Это если в первый раз. Потом можно увеличить время. До пяти раз можно заварить.

Лёша заметил ещё зелёный жемчуг, но спрашивать не стал. Он помнил, что его нельзя заливать кипятком, а первую заварку непременно нужно слить, чтобы промыть чай. Детство с мамой научило Лёшу поэзии, а жизнь с Залесскими готовила его в чайного сомелье, не иначе.

— Вот это надо допить, — Владимир Николаевич держал в руках баночку, на дне которой оставалось ещё немного листьев. — Не умещается. Зови Яну!

— Лапсанг сушонг, копчёный аромат, заваривать при девяноста пяти градусах, — отозвался Лёша, а про себя подумал, что если посчитать, сколько стоит чай в небольшом шкафчике на старой кухне, то можно и с ума сойти. Вот уж на что никогда не жалели денег в этом доме!

Владимир Николаевич налил воду в специальный «чайный» чайник, как он его называл. Чайник был электрическим, но пользовались им только для заваривания рассыпного чая, потому что он позволял кипятить воду до определённой температуры. Пользовался им только Владимир Николаевич, поэтому Лёша сначала думал, что в квартире и вовсе нет электрического чайника. Рассыпным чаем баловали себя только раз в день вечером, редко два. В другое время предпочитали заваривать пакетики водой, нагретой на газу.

— Девяносто пять градусов, — Владимир Николаевич выставил нужную температуру.

Яна проскользнула на кухню, села рядом с Лёшей.

— Знаешь, как появился Лапсанг сушонг? — спросила она. — Совершенно случайно. В конце семнадцатого века как-то прошли затяжные дожди. Чай, тёмный улун, не смогли высушить под солнцем и чтобы не потерять урожай, подожгли сосновые ветки и таким образом его высушили. Лапсанг сушонг это искажённое «Лао Сун Сяо Чжун». Сяо Чжун означает чайный куст, а Лао Сун — старая сосна.

— Интересный язык китайский! — удивился Владимир Николаевич. — Одни слоги, а столько смысла.

— Там ещё и тона разные, — добавил Лёша. — К нам в институт студенты по обмену приезжают. Очень русским языком интересуются. Наши тоже ездят. И преподаватели. Может, и меня возьмут когда-нибудь.

— Это было бы здорово! — обрадовалась Яна. — Правда здорово! Такая интересная культура.

— Я тебя с собой возьму, — пообещал Лёша.

— Хорошо, — ответила Яна, и сразу погрустнела. — Там наверное очень красиво.

Лёша понимал причину её грусти. Невозможно пережить то, что случилось с ней и остаться прежней. Он понимал также, что и его любовь не спасёт. Лишь сгладит печаль, задвинет в дальние уголки души, но она то и дело станет пробиваться наружу.

Радио заверещало неприятным женским голосом. Лёша снова стукнул по нему кулаком, и женщина перешла на шёпот.

— Я тут анекдот подходящий вычитал, — улыбнулся Владимир Николаевич. — Он, правда, про пейджеры, но я переделал. Слушайте: однажды Васе пришло письмо «Прекратите платить за радиоточку. Мы из-за вас уже десять лет закрыться не можем». Смешно, правда?

Потом пили чай, запах которого Лёша определил как «нагретые солнцем шпалы». Вкус, впрочем, был приятней. Пить его следовало «без ничего», чтобы не перебивать вкуса и конечно же не класть в него сахар. Чай с сахаром — это величайшее преступление, которое только можно сотворить с этим благородным напитком.

Позвонил Витя, и Лёше пришлось допивать Лапсанг в спешке.

— Я обещал помочь ему в одном деле, — объяснил он в ответ на укоризненный взгляд Владимира Николаевича. — Позже объясню.

Витя ждал его у дома Маши Коноваловой. Увидев, расхохотался.

— Ты с кого это пальто стянул? Оно же на пару размеров меньше!

Пальто и правда не застёгивалось. Лёша одолжил его у одного из своих студентов. Тёмный костюм с галстуком и белоснежная рубашка у него были свои.

— Сразу видно — учитель! — не унимался Витя. — Алексей Александрович.

— А должно быть видно, что адвокат, — Лёша продемонстрировал папку со старой курсовой внутри. — Это для солидности. Лучше послушай, что отец выяснил. Короче говоря, никто Машку дееспособности не лишал. Это его знакомый юрист выяснил. А ещё эта тётка старшая к нам в подъезд приходила, вертелась возле Тамариной двери. Но ей там конечно никто не открыл.

— Это хорошо, что они Машку ищут, — сказал Витя. — Значит, она им нужна. Не искали бы, значит, подписала им Машка на квартиру дарственную или как это называется. В полицию они не пойдут, боятся. Ну, ничего. Щас разворошим их осиное гнездо!

Обе тётки оказались дома. Старшая приоткрыла дверь и зло уставилась на Лёшу:

— Ничего не покупаю, не меняю, газ проверяли, иди к чёрту! — и попыталась захлопнуть дверь.

Витя предусмотрительно сунул ногу в щель. Тётка удивлённо подняла бровь:

— Сейчас полицию вызову!

— Я представитель Марии Коноваловой, — улыбнулся Лёша. — Андреев Алексей Александрович.

Витя усмехнулся, а Лёша принялся объяснять тётке, что с точки зрения закона она в этой квартире никто и должна освободить помещение и прочее, прочее. Лёша всё говорил и говорил, а тётка улыбалась. Было ясно, что на закон ей плевать с высокой колокольни, особенно если он представлен таким человеком как Лёша.

— Ну, всё! Достаточно! — не выдержал Витя, дёрнул на себя дверь и, оттолкнув тётку, вошёл в квартиру.

Тётка заголосила. В коридор выбежала её дочка и остановилась как вкопанная.

— Значит так, дура, — Витя оттеснил тётку к стене. — Я вижу, ты в прошлый раз не поняла. Я ж тебе сказал, чтобы ты Машку не обижала. Собираете обе свои манатки и выкатываетесь из квартиры! Чтобы к вечеру духу вашего здесь не было! Приду проверю. Поняла? Не уйдёте по хорошему, так вынесут вперёд ногами. Ясно?

Тётка судорожно закивала. Младшая протянула было руку к телефону, но тут же её отдёрнула.

— Я два раза не повторяю, — Витя вышел в подъезд и для закрепления результата хлопнул дверью так, что побелка посыпалась.

— Зря ты так, — сказал Лёша, когда они уже стояли во дворе. — Старая женщина.

— Сволочь, а не женщина, — отозвался Витя. — Впёрлась в чужую квартиру, Машку третирует. Ты сам-то Машку видел? Она сейчас совсем плохая. Не удивлюсь, если ей чего в еду подсыпали. А ты жалеть! Они бы пожалели? Чирканула бы им Машка подпись, где надо, и совсем бы уморили за поганые квадратные метры.

— А если в полицию позвонит?

— Не позвонит. У самой рыло в пуху. Не уедет, ещё припугнём. Можно и самим полицию натравить, но это дело долгое. На крайний момент оставим.

— И всё-таки, — не унимался Лёша. — Бить женщину — это подло.

— Да я б её пальцем не тронул! — обиделся Витя. — Неужели ты и вправду подумал, что я могу? Знаешь, вот ты мне всё там про Китай рассказывал. Представь, приезжаешь ты туда, а там китаец русского языка ни слова не знает. Ты с ним на каком языке говорить будешь? На китайском. Вот и тётка эта другого языка не понимает. Она всех по себе мерит. Плохо, Лёх, что и ты по себе всех меришь. Думаешь, все добрые и справедливые. А нифига подобного.

Кстати, знаешь, что Вера предложила? Говорит, пусть Машка у нас поживёт, в смысле в деревне. Жильё ей организуем, работу посильную, чтобы не скучала.

— Вера, значит? — Лёша улыбнулся.

— Да, Вера.

— И вы с ней…

— Мы с ней ничего. Опасаюсь я её, Лёха. Очень она мне одного человека напоминает. Ведьму одну рыжую. Тоже меня на всякие подвиги подбивает. А я, Лёха, не герой. И доброты во мне маленькое зёрнышко.

Лёша подумал, что Витя стал философом почище Тамары. У неё научился? И философия его пусть грубая, но какая-то правильная и предельно честная.

— А что Машка? — спросил он. — Хочет к вам?

— Машка ходит и умиляется. Поросяткам, козляткам, прочей живности. В городе ей плохо. Она же одна совсем.

— Ну, и зачем мы тёток прогоняли, если Машка домой не вернётся?

— Для справедливости, Лёха. Я, может, в неё и не верю, но побороться за неё стоит. Иначе жить тошно.

В подъезде раздался грохот, и на улицу вывалились обе тётки с двумя огромными клетчатыми сумками.

— Быстро вы, — засмеялся Витя. — Не ожидал. Ключи на базу.

Старшая сунула связку в его протянутую руку, отбежала подальше и уже издалека крикнула:

— Беспредел! Жаловаться буду!

— Конечно быстро, — тихо сказала младшая. — Стоите под окном, ждёте. Все нервы выдергали!

И поспешила за старшей.