Должно было быть хорошо, но всё было плохо. Аня и сама не понимала, отчего в её душе такая тоска. Тамара шла на поправку, но что конкретно с ней случилось, не говорила. Утверждала, что ничего смертельного. Аню царапало её недоверие. Ей всегда казалось, что Тамара рассказывает ей всё, ничего не скрывая, но оказалось, что и у неё есть секреты. Впрочем, сама Тамара секретами их не считала.

Совершенно неожиданно приехала её внучатая племянница Василиса, полная женщина лет пятидесяти в длинном балахонистом платье и без грамма косметики на круглом лице.

— Раньше не нужна была, а сейчас прибежала! — не удержалась от упрёка Аня.

Тамара ничуть не обиделась, а объяснила, что с Василисой они всегда общались и часто виделись. Тамара регулярно ездила к ней во Владимир. А не рассказывала об этом, потому что к слову не пришлось.

Василиса оказалась приятной женщиной, улыбчивой, но с грустинкой в карих глазах. Она жила совсем одна в большом двухэтажном доме. Тамара рассказала, что у Василисы когда-то были муж и дети, а сейчас нет никого. Когда Аня спросила, что с ними случилось, Тамара ответила, что личная жизнь потому и называется личной, что каждый сам решает, говорить о ней или нет. Выпытывать подробности может только нетактичный и грубый человек. Тамара терпеть не могла сплетни и никогда не обсуждала других людей за их спинами. Удивительное качество по нынешним временам.

Дети. Множественное число не давало Ане покоя. Значит, их было как минимум двое. Что же могло случиться? Наверняка что-то страшное, о чём и вспоминать больно. Кажется, после такого человек и сам умирает, но Василиса жила и даже могла улыбаться.

Ане нравилось, когда она приезжала, а случалось это раз в неделю. Квартира оживала, наполнялась жизнью. Доставался из серванта сервиз с райскими птицами, Аня бежала в магазин за тортом. Иногда его пекли сами. В такие дни совсем не хотелось возвращаться домой к отчуждённой сестре, вечно недовольной матери и ухмыляющемуся отцу.

— Как там твои недоотношения? — смеялся он.

Они по-прежнему встречались с Игорем, но душу грызло желание чего-то большего. Может, прав отец, и связь их несовершенна? Однажды Аня поехала в их город одна. Долго бродила по улочкам частного сектора, а потом вдруг вышла к новому микрорайону. Такие дома презрительно называли «человейниками», но Ане они безумно нравились. В одном из них она отыскала окно на верхнем этаже, рядом балкончик, заставленный цветами и упрямо пошла к дому, представляя, что идёт к себе домой. Сейчас она зайдёт в подъезд, поднимется на лифте, а там в небольшой квартирке её будет ждать Игорь.

— Я дома! — крикнет она из прихожей, и всё будет хорошо.

У самого подъезда Аня опомнилась. Что за глупость! Скажешь кому, пальцем у виска покрутят. Иди гуляй! Веселись! Тебе всего восемнадцать! Какая квартирка! Какой Игорь! Ты ещё себя женой представь с кучей детей! Дети у Ани не представлялись, а всё остальное легко.

Давным-давно не было видно Лёши. Наверняка окончательно переехал к Залесским. Аня видела их с Яной всего один раз, и кольнувшая сердце зависть удивила даже её. Никто не скажет, что у них недоотношения. Только ей отчего-то всегда не везёт. Ни в чём.

По старой привычке Аня ходила иногда за «линию». Вот и сегодня зачем-то пошла посмотреть на гимназию. У магазина на лавочке сидел Герман и ел мороженое.

— Привет, сиреневая! — радостно закричал он, когда Аня присела рядом. — Ну, как вы там живёте? Я вот с тоски дохну!

— Я тоже, — призналась она.

— Плохо. Хочешь мороженого? — предложил он.

— Хочу.

— Сходи и купи! Вон палатка! — Герман засмеялся.

— Дурак ты, Герман, — сказала Аня. — И шутки у тебя так себе.

— Обиделась?

— Делать нечего!

Она всё-таки сходила за мороженым. Купила себе рожок и Герману стаканчик. Выпросил. Что за вредный тип всё-таки!

— Ты-то чего тоскуешь? — спросил он. — У тебя свобода. А я сижу тут в четырёх стенах.

— Не знаю, — сказала Аня. — Это внешняя, а внутренней свободы у меня нет.

Герман не понял. Она и сама до конца не понимала, только чувствовала.

— В «Войне и мире», помнишь? — сказала она. — Пьер Безухов был в плену, но всё равно чувствовал себя свободным. Духовная свобода, понимаешь?

Герман поправил очки:

— Там разве такое было? Не помню.

— Было, — смутилась Аня. — Я два раза читала.

— Делать тебе нечего, — вздохнул Герман. — Это всё ненастоящее, фантазии. Скучно к тому же.

Аня подумала, что вот ещё один, ничего не понимающий. Зачем только ляпнула про Толстого? Может быть, она и додумала, а Толстой говорил совсем о другом? Хорошо ещё Инесса Львовна, русичка, не требует докапываться до того, что хотел сказать автор, а считает, что главное то, что читатель вынес из произведения. Иначе отбила бы всю охоту читать классику.

— Я волнуюсь, — сказал Герман. — Не сдаст Игорь ЕГЭ. Он умный конечно, но не сдаст.

— Вы и ЕГЭ сдаёте, — удивилась Аня.

— А что, хуже других? Сдаём конечно. Только пишем по Брайлю, а потом эти записи расшифровывают, перепечатывают и отправляют на проверку. Можно ещё на компьютере, но у нас так. И пишем на час дольше.

— Всё он сдаст, — возразила Аня. — Он умный! Ты о себе лучше думай!

— А мне что? Мне ещё год учиться. Чего заранее мучиться?

— Кстати, ты огурцы солёные любишь? — внезапно спросил Герман, полез под скамейку и выудил из большой клетчатой сумки трёхлитровую банку. — Матушка привезла. Девать некуда. Бери!

Банка оказалась ужасно неудобной. То и дело норовила выскользнуть из рук и разбиться. Зачем только она её взяла? Дома поставила её на стол, с трудом открутила крышку, откусила от огурца и нисколько не пожалела: какой же он вкусный! Потом взяла ещё один и ещё. За этим занятием её и застала мать. Охнула, привалилась к косяку.

— Ань, ты что?

— Ничего, — она и не поняла вначале, что случилось. — Мам, я просто люблю огурцы.

— Точно?

— Да точно!

— Не ори на меня, — сквозь зубы прошипела мать. — Ещё не хватало, чтобы в подоле притащила.

Аня застыла. Медленно дожевала огурец, аккуратно закрыла банку и, поражаясь своему спокойствию, произнесла, краснея:

— А если бы да, то что?

Мать заохала:

— Ты меня в могилу свести хочешь, дрянь такая! В кого только уродилась.

У Ани затряслись руки.

— Да не бойся! Я же сказала «нет».

— Глаза бы мои на тебя не смотрели!

Мать ушла в комнату. Аня закрыла глаза, досчитала до десяти, потом до двадцати, пытаясь успокоиться. Самое гадкое, думала она, что мать снова обиделась. Ничего нового. Просто в последнее время это случалось всё реже, вот она и отвыкла.

Вспомнилось детство. Совсем ещё раннее, дошкольное. Отец пыхтел в прихожей, разуваясь. Конечно же пьяный! Мать шепнула Ане: «Если он тебе что-то давать будет, не бери. Нечего ему пьяному доставлять удовольствие».

Отец принёс йогурты с черникой. Той фирмы, которую так обожала Аня. Протянул ей. Аня посмотрела на маму. Та молчала.

— Возьми! — сказал отец. Аня отодвинулась, спрятала за спину руки, чтобы не схватить желанные баночки.

— Не возьмёшь?

Аня отползла ещё дальше, на самый край дивана.

— Не надо! — разозлился отец и швырнул йогурт о стену.

Аня зарыдала, отец с матерью начали скандалить. Когда отец заснул, мать подошла к ней и сказала:

— Чего ты не взяла? Трудно было взять что ли? Смотри, какой скандал из-за тебя получился.

И обиделась. Теперь уже и не вспомнишь, что там точно приключилось с этим несчастным йогуртом. Но с того момента выработалась определённая схема, по которой мать обвиняла Аню на пустом месте, обижалась и отказывалась разговаривать. Аня подходила к ней, просила прощения, но мать всегда её прогоняла. Аня старалась бесшумно плакать, а мать кричала из другой комнаты: «Чего ревёшь? Виновата и ревёшь?» Проходило полчаса, иногда час. После чего мать делала вид, что ничего не было, улыбалась и вела себя, как обычно.

Невыносимая мука. Пора бы давно привыкнуть, но у Ани никак не получалось. Проще подойти и попросить прощения, даже если вины никакой и нет. Главное, чтобы всё снова стало как прежде. Иногда Аня думала о том, что лучше бы её били. Потерпеть несколько ударов ниже спины ничто по сравнению с чувством вины перед родной мамой.

Аня выдохнула, запихнула банку в холодильник, и пошла в соседнюю комнату.

— Мам, я же говорю, всё нормально. Не волнуйся! — сказала она.

— На колу мочало, начинай сначала. Может хватит уже по второму кругу?

Мать и в самом деле была расстроена.

— Надоело уже, — продолжала она. — Ты всегда таким тоном разговариваешь, что вообще с тобой связываться не хочется. Ты голос сдерживай хоть немного.

— И ты сдерживай, — не выдержала Аня. — Можно было дрянью и не обзывать.

— Я не могла такого сказать. Не придумывай!

Как всегда. Ничего нового. Никогда не признаёт свои ошибки.

— Ты думаешь мне легко живётся? — мать перешла на крик. — С отцом твоим алкашом? Легко?

— Ну, и не жила бы! Я-то при чём?

— Да при том, что ради вас с Шуркой и мучаюсь! Чтобы у вас семья была полная с мамой и папой. Ради вас всё! А ты не ценишь. И не вздумай реветь! Знаю я тебя. Всегда специально ревёшь, чтобы пожалели!

Говорить о том, что она плачет просто потому что ей плохо, Аня не стала. Горло перехватило. Просто повернулась и выбежала из квартиры. В подъезде стукнула пару раз по подоконнику, не больно, но ощутимо, поплакала, прижавшись к оконному стеклу и её немного отпустило.

— Я уже взрослая, — сказала сама себе Аня. — Могу делать, что хочу. Мне плевать, кто и что думает. И вообще…

Что вообще она придумать не смогла. Плохо у неё с самоуспокоением. Лучше к Тамаре сходить. С ней всегда спокойней. Оказалось, приехала Василиса. Её внезапный приезд беспокоил, и как оказалось, не зря.

— Мы решили, — объявила после двух чашек какао и овсяного печенья Тамара. — Что я перееду во Владимир к Василисе.

— У Тамары Львовны здоровье уже не то, — добавила Василиса. — Одной трудно, а у меня дом большой. Вдвоём всё веселее.

Аня уронила чашку. Только не это. Нет. Зачем куда-то уезжать, ведь есть она, Аня. Разве она не поддержка? С досадой подумалось, что зря она стеснялась предложить свою помощь и не попросилась жить с Тамарой. Ей казалось неудобным, а Тамара и не предлагала. Теперь уже поздно. Почему все люди, которые ей дороги, её покидают?

— Я вот о чём подумала, — произнесла Тамара. — Ведь мы вдвоём не сможем за раз перевезти все вещи. А ещё Базилевс. И герань мою совершенно точно нужно взять, и граммофон с пластинками.

— Тамара Львовна! — всплеснула руками Василиса. — Граммофон-то вам зачем?

— Так что, Аннетт, нам просто необходима ваша помощь, — Тамара не обратила на Василису никакого внимания. — Вы поедите с нами. Поможете с вещами, а чтобы туда-сюда не кататься, поживёте у нас недельки-две. Отдохнёте. С Василисой согласованно, — добавила она шутливо официальным тоном.

— У меня работа, — пробормотала Аня.

— Ах, ну какая работа! Уволитесь и дело с концом! В этих супермаркетах народ всегда требуется. Приедете, снова устроитесь, может, даже на прежнее место. Да что вы теряете в конце-концов! За деньги не беспокойтесь.

— Что у меня лишней тарелки супа не найдётся, — поддержала её Василиса.

— Ничего, — ответила Аня. — У меня есть деньги. Я копила. Так что не надо лишней тарелки.

Тамара закатила глаза:

— Умоляю, Аннетт, только не про деньги. У меня уже голова болит от этих разговоров.

Она наклонилась и зачем-то полезла под стол. Поднялась довольная с широкой улыбкой на лице.

— Ловко вы, Аннетт, чашку расколотили. Буквально в пыль, так что и не соберёшь! Видно к большому счастью.