— Девушка, вы мне неправильно яблоки пробили! Девушка! — женщина у кассы перешла на визг, практически на ультразвук. — Это сезонные! Сезонные, а не гольден!

— Раз, два, три, — тихо произнесла Аня и, выдохнув, нажала на кнопку вызова управляющей. Изобразила подобие улыбки:

— Сейчас придёт директор, и мы всё исправим.

— А мы, значит, ждать должны? — выкрикнули из очереди. Люди недовольно загудели.

— Да идите вы! — пробормотала себе под нос Аня, но подошедшая управляющая Людмила всё равно услышала.

— Иди проветрись, — сказала она. — И успокойся. Нечего тут скандалы устраивать.

Аня пулей вылетела на улицу.

— Нет, — говорила она позднее курившей рядом коллеге. — Я всё понимаю, но зачем сразу орать? Я ошиблась, она поправила, я исправила и извинилась. Тихо и спокойно. Орать зачем?

— Забей! — ответила Ира. — Знаешь, сколько придурков я перевидала? Есть такие, которые всегда орут. Надо пар выпустить, а мы под раздачу попадаем. Ну, и нормальные есть конечно, но лучше всё-таки не ошибаться.

— Так бывает? — усмехнулась Аня. — Чтобы не ошибаться?

Она работала в магазине уже почти три месяца, и работа уже встала ей поперёк горла. Аня уже всерьёз подумывала о том, чтобы опять пойти мыть полы, но платили там до обидного мало. А на заводе если и требовались люди без образования, то исключительно мужчины.

— Не расслабляйся! — говорила мать. — Тебе ещё в следующем году поступать.

Поступить нужно обязательно. Можно будет проститься с ненавистным магазином и снова немного повисеть у родителей на шее до получения диплома, а если и подрабатывать, то исключительно по собственному желанию.

Про висение на шее любила говорить мать. Отец ей беззвучно поддакивал. В общем Аня с ними соглашалась, но её смущала формулировка. Мать всегда умудрялась облекать правильные мысли в грубые выражение.

— Смотри, в подоле не принеси! — часто повторяла она в последнее время.

Аню от этих слов буквально выворачивало. Каждый раз при малейшем намёке на Игоря возникал этот злосчастный подол. Ей не запрещали встречаться с ним, но и не одобряли её выбора.

— У вас недоотношения, — говорил отец.

Игорь жил у тёти в другом городе. Электрички ходили редко, но всё равно каждую неделю они ездили друг к другу и каждый вечер вели долгие телефонные разговоры.

Однажды Аня решила устроить ему сюрприз, села в электричку, но уже на полпути не выдержала и позвонила. Оказалось, Игорь тоже к ней ехал. Они вышли на незнакомой станции, спустились по щербатым ступенькам и очутились в разноцветном частном секторе. Крыши домов радовали самыми разными, порой неожиданными цветами, и у Ани перехватило дыхание от пёстрой, но такой милой красоты.

Они прошли по улице, миновали частный сектор и вышли к самым обычным пятиэтажкам, серым и унылым. За ними обнаружилось настоящее чудо — большой парк с мощёными дорожками, лавочками и беседками. Вдалеке виднелся небольшой прудик. С тех пор они всегда ехали друг другу навстречу, выходили на этой станции и шли в парк. Именно здесь в один из дней Игорь признался ей, что не хочет поступать в музыкальное училище.

— Но это же была твоя мечта! — не выдержала Аня. — Выходит, ты изменил своей мечте.

— Я просто изменил мечту, — улыбнулся он и принялся рассказывать о своём учителе информатики, который был тотально слепым. Потом сказал, что читал в интернете про одного сельского учителя, преподающего историю, который тоже ничего не видел.

— Я тоже хочу быть учителем истории, — сказал Игорь. — Тифлопедагогом или даже самым обычным. Сначала я считал, что это невозможно, но потом узнал истории людей, которые получили эту профессию и подумал: если у них получилось, почему у меня не получится?

— Как же музыка?

— Музыка никуда не денется. Я же не запрещаю себе играть и петь. Просто я понял, что ничего гениального во мне нет. Я могу играть чужое, но неспособен сочинить своё. Пою я средне. Все твердили о моей гениальности, но её нет. Просто никто не мог поверить, что маленький слепой мальчик способен играть на фортепиано. Будь я самым обычным, ничего такого обо мне бы и не говорили.

Сейчас Аня шла домой с работы и вспоминала его слова о том, что желание преподавать давно зрело в его душе, но он не осмеливался даже мечтать о том, чтобы стать учителем. Примеры других людей с теми самыми проблемами и сложностями подтолкнули Игоря к решению попробовать поступить в пединститут и заняться историей, которую он всегда любил.

Ане хотелось верить, что у него всё получится, но всё же она боялась, что его не примут, засмеют или, что ещё хуже, припечатают жёстким выражением «ты не сможешь». Сама она о будущей учёбе старалась не думать. На вопросы матери отвечала «Да, конечно», но внутренняя апатия шептала, что не стоит и пробовать, что на иняз она точно не поступит. А куда ещё идти? Лучше не пытаться, не дёргаться, жить серой скучной жизнью и ждать. Чего ждать? Чего-то.

Иногда она всё-таки брала себя в руки и говорила себе, что поступить необходимо, что это индульгенция от ненавистной работы да и Игорю вряд ли захочется видеть рядом с собой недоучку. Только поступать нужно на самую невостребованную профессию, чтобы наверняка, а там видно будет. Но потом на неё снова наваливалась апатия, и ей ровным счётом ничего не хотелось. Жила Аня только встречами с Игорем и редкими посиделками у Тамары. Больше ничего и не хотелось.

У подъезда стояла машина скорой помощи. Сердце забилось сильнее, как случалось всегда при виде этой машины. Аня всегда очень сильно боялась и врачей, и скорой, и сама не могла объяснить причину своего страха.

На первом этаже, прямо у квартиры Тамары топтался молодой человек в синем костюме, врач или фельдшер. В глазах у Ани потемнело. Она привалилась к стене не в силах пройти дальше и узнать, что случилось.

— Ты здесь живёшь? — врач тряс её за плечо. — Эй! Найди кого-нибудь, надо носилки нести. Слышишь?

Аня вдоль стенки проскользнула мимо него, заглянула в приоткрытую дверь, медленно открыла её и прошла в комнату. Тамара лежала на диване и, кажется, совсем не дышала.

— Да живая, живая! — успокоил врач. — Родственница?

Аня покачала головой, по её щекам потекли слёзы.

— Что делать будем? — снова спросил врач. — Нести надо.

— Я могу.

— Вряд ли, — он с сомнением посмотрел на её тощие руки. — Я тоже не могу. Надо соседей звать. Иди, зови! Мне не открывают.

Врач говорил что-ещё, но Аня ничего не понимала. Её словно окружила плотная дымка, голова слегка кружилась, а в голове билась одна мысль: «только не умирайте». Из оцепенения её вырвали голоса. Резкий и требовательный Лёшиного отца, Александра Сергеевича и слегка визгливый негодующий врача.

— Беритесь с той стороны! — приказывал Лёшин отец. — Ну, же! Аня, забери у него папку и дверь закрой. Ключи вон на крючке висят.

Врач посопротивлялся для приличия, но всё же взялся за носилки, и Тамару вынесли на улицу. Аня сидела на лавочке словно пришибленная, смотрела, как закрываются двери скорой и плакала. Откуда-то появился Лёша, сел рядом. Аня ткнулась лицом в его плечо и заплакала ещё сильнее.

— Ничего страшного, — сказал Лёша. — Скорее всего инсульт. А инсульты сейчас знаешь как лечат? Как будто и не болел. Она, ты представляешь, сама позвонила в скорую. И отцу моему позвонила потом, только сказать ничего не успела. Значит, не так всё страшно.

Сам Лёша думал в этот момент о том, что врать, оказывается, не легко и не приятно, даже если эта ложь во благо. Вернулся отец. Принёс бутылку воды и лекарство в пластиковом стаканчике. Протянул Ане.

— Выпей пока, а я поеду в больницу. Узнаю, что да как.

Как всегда немногословно. Отец редко произносил слов больше, чем того требовала ситуация. Не успел он уехать, как из подъезда вышла Марина.

— Зачем это он поехал? — спросила она с вызовом. — Делать нечего? Чужой человек.

Действительно, зачем? Лёша ожидал теплоты и участия от кого угодно, только не от отца. Стоило ему об этом подумать, как в памяти сами собой возникли воспоминания, почти позабытые и оттого смутные, словно овеянные туманной дымкой.

Совершенно точно было пальто, дорогое и особенно ценное из-за того, что в обычных обстоятельствах отец никогда бы его не купил. Но его только что назначили главным бухгалтером, и мама сказала, что он должен выглядеть соответствующе, а не бегать по морозу в своей короткой дутой курточке. Пальто берегли как зеницу ока, дышать на него можно было через раз, а лучше и вовсе не подходить.

В тот вечер Лёша шёл с отцом по улице. Скорее всего из детского сада. Машины у них ещё не было, а вот пальто было. Лёша помнил снег на нечищеных тротуарах, щиплющий щёки мороз. Ноги то и дело разъезжались, но отец крепко держал его руку.

Где-то в стороне раздавался тонкий то ли плач, то ли скрип. Шедшие впереди люди поворачивали головы, вздыхали, произносили «Какой кошмар! Ужас!», отворачивались и шли дальше.

На снегу лежала собака. Красная кровь на боку, подёргивающиеся лапы. Собака тихо скулила. Отец опустился на корточки, снял шарф и перевязал рану. Потом взял собаку на руки, скомандовал Лёше:

— Держись за карман и не отпускай!

Лёша вцепился в пальто, и они пошли. Ему казалось, что бесконечно долго. Сначала в одно место, очень светлое и тёплое. Отец с кем-то спорил, что-то доказывал. Потом в другое. Там собаку забрали. Лёша помнил, как они сидели в коридоре, и он почти заснул. Домой вернулись позже обычного.

— Саша! — воскликнула мама. — Что с твоим пальто? Его же теперь не отчистишь! И шарф где-то посеял.

— Ерунда, — ответил отец. — Выбрось. Похожу пока в куртке.

Лёша не знал, что стало с той собакой. Он и не вспоминал о ней, а вот сейчас почему-то выплыло из глубин памяти.

Второй случай произошёл лет пять назад. Жвалевского в очередной раз выгнали из дома. Он сидел пьяный на площадке, не в силах подняться. Отец притащил его в их квартиру, уложил спать в коридоре на раскладушке, а на немой мамин вопрос ответил:

— Холодно в подъезде, почки отморозит.

И сидел потом всю ночь на кухне, чтобы мама с Лёшей не волновались из-за неприятного гостя.

— Лучше бы дома остался! — не унималась Марина. — Куда ехать? Там дорога не очень.

Лёша молча протянул ей стаканчик с водой. Марина выпила залпом и только потом спросила:

— Это что?

— Яд, особо концентрированный, — не выдержал Лёша.

— Молодец, моя школа! — Марина засмеялась и уселась рядом.

Лёша взглянул на её лицо. Какая же она всё-таки старая и некрасивая. Шея в складку, пигментные пятна, глубокие морщины на лице. Ещё и противная. Почему отец на ней женился? В голову пришла неожиданная и неприятная мысль: что если отец просто её пожалел, как пожалел ту собаку или Жвалевского. Что если она совсем сходила с ума от одиночества и безответной любви, а он её подобрал? Думать об этом было невыносимо. Легче принять мысль, что отцу больше по душе злые истерички, чем одухотворённые и спокойные женщины, такие как мама.

Отец. Молчаливый, внешне мрачный и на первый взгляд злой. Добиться от него доброго слова почти невозможно, впрочем, он и грубых не произносил. Но если было нужно, он брал и делал. Да и во всех тех ситуациях, когда можно было пройти мимо, и многие проходили, он не мог оставаться в стороне. Лёша вдруг осознал, что всегда недооценивал отца, считая его бесчувственным.

— Нет, ну зачем он поехал? — снова начала Марина.

— Она умрёт, точно умрёт, — причитала с другой стороны Аня.

— Всё будет хорошо, — призвал их к спокойствию Лёша. — Не кричите мне в два уха. Боливар не выдержит двоих.

— Кто? — не поняла Марина.

— Это из книжки, не читала что ли? — зло произнесла Аня.

— Нет, не выдержит, — решил Лёша и допил успокоительное. — И эклеров я столько не съем.