Лёше не очень хотелось идти к Ане. От её родителей у него всегда портилось настроение, даже если они не делали ничего плохого. Но добрый самаритянин внутри него победил, и Лёша, заполнив фруктами авоську, которую он одолжил у Залесских, поднялся на шестой этаж.

Аня развеселилась, увидев торчащие из авоськи бананы.

— Это ещё что за ёжик! — сказала она.

— Похоже, — согласился Лёша и тоже рассмеялся.

— Больным принято носить фрукты, — добавил он. — Вот я и принёс.

— Не такая уж я и больная, — возразила Аня. — Только голова болит немного и кружится. И вот, ссадины.

Она продемонстрировала разбитые коленки. Потом забралась в кровать, накрылась пледом.

— Я лучше полежу, а то, правда, голова кружится.

Лёша подумал, что Аня сильно изменилась. Стала лучше следить за собой, меньше дёргаться. Даже голос стал не таким истерично-крикливым как раньше. Внешне похорошела. Но разве ей об этом скажешь? Ещё обидится за себя прошлую.

— Что-то ты не приходишь свои пельмени лепить, — спросил Лёша.

— Не пельмени, а гёдзе. Но вообще надоело. К тому же у вас там Марина, а у тебя Яна. Ревновать будет.

— Зачем ревновать? — удивился он. — Мы же с тобой просто друзья.

— А так можно, да? — внезапно зло сказала Аня, и Лёша отшатнулся. — Скажешь, и все поверят? Нет, Лёша, никто не поверит. Потому что никто никому не верит. Все вокруг только всякую пургу несут и сплетни, а что на самом деле, не знают. Бесит всё!

— Тебя Игорь обидел?

— Почему сразу он? Он не может.

— Ну, он такой… — Лёша не мог подобрать подходящего слова. — Странный в общем, весь в себе. Такое чувство, что он один умный, а вокруг дураки. Я себя рядом с ним как-то неуютно чувствую.

— Просто ты его плохо знаешь, — вздохнула Аня и перешла на шёпот. — Мать с отцом его не пускают. Мы только по телефону говорим. Лежать здесь скука смертная. Читать не могу, голова болит. От телефона тоже. Телевизора нет. Спать что ли всё время? Раньше у меня на стене ковёр висел. Повернёшься к нему и узоры рассматриваешь, пальцем водишь. Так сразу спокойно становится. Чего его сняли? Без него плохо спится. Бессонница.

Лёша вспомнил, что у Залесских до сих пор висит ковёр, прямо у кровати Владимира Николаевича. И сервант напротив стоит с посудой. И ведь живут.

— Ты тогда мелкой была, — сказал Лёша. — А сейчас тебе эти узоры через два дня бы надоели.

— Наверное, — Аня отвернулась к стене. — Я наверное спать буду. Ты приходи ещё.

И тут же заснула. Вот тебе и бессонница!

Лёша спустился к себе. По коридору нервно вышагивала Марина с телефоном в руках.

— Он не отвечает! — выкрикнула она. — Твой отец мне не отвечает!

Лёша медленно разулся, выдохнул три раза:

— Трубку не берёт?

— Нет! Вне зоны действия. Выключил.

— Там такой район, едешь и иногда связь пропадает, — объяснил Лёша. — Я там был как-то.

— Как-то? — Марина преградила ему путь. — Там совсем глухое место? Друг этот его женатый?

— Марин, да он уже сегодня вечером приедет, не волнуйся.

— Женатый, я спрашиваю? — она не сдавалась.

— Да нет, вроде, — задумался Лёша. — Не волнуйся. Он к нему каждый год несколько раз ездит отдыхать, рыбалка, баня и так воздухом подышать.

— А меня не взял, — всхлипнула Марина. — Воздухом подышать. Мне воздух не нужен, да?

— Он и маму никогда не брал, — ляпнул, не подумав Лёша и, заметив как пошло красными пятнами лицо Марины, поспешил в свою комнату.

Она не оставила его в покое, остановилась в дверном проёме:

— Что же он любимого сыночка с собой не взял? Побрезговал?

— Марин, что ты хочешь?

— Жизни хочу нормальной!

Её лицо не просто покраснело, а приобрело нездоровый пунцовый оттенок.

— Не нервничай, — сказал Лёша, внутренне удивляясь своему спокойствию. — Потерпи немного, я скоро от вас съеду.

Он и в самом деле уже перетаскал половину вещей к Залесским, скорее подсознательно, чем намеренно. Иногда оставался у них ночевать, но спал всё так же в коридоре на неудобном диванчике.

— Пристроился, — зашипела Марина. — Выгодную партию нашёл, с квартиркой.

— Хватит! — не выдержал Лёша. — Иди отсюда!

Вытолкал её из комнаты и закрыл дверь. Где только отец её откопал? Нет, ну где конечно же ясно — в бухгалтерии. Но вот зачем? Мало что ли у них там женщин?

— Да, Саша, — раздалось в коридоре. — Да, мой хороший. Едешь уже? Хорошо. Я тебя люблю. Очень-очень. Что значит мешаю? Тебе? Я же просто… хорошо, не буду. Отвлекаю от дороги? Я же сказала, не буду. Просто… алло? Алло? Саша?

— Ясно. Ты его достала, — сказал Лёша, приоткрыв дверь. — Ну, кому понравится, когда ему каждые пятнадцать минут названивают. Тем более, он за рулём.

— Умный очень? — раздалось в ответ.

Ровно через пятнадцать минут, как по таймеру, он снова услышал тихий голос:

— Хороший мой, едешь?

И уже через пять минут тихий плач.

— Послал тебя? — спросил Лёша.

— Или к чёрту! — Марина повернула к нему заплаканное лицо, и он вдруг ощутил чувство острой жалости. Он не должен был её жалеть, ни за что. Но она стояла, такая помятая, некрасивая, с опухшим от слёз лицом. Лёша не мог выносить женских слёз, никаких. Он отогнал зародившееся внутри чувство, вспомнив, как она держала кота над мусоропроводом. Стало чуть легче.

Когда маме бывало плохо или просто скучно, она звала к себе подруг. Они сидели на кухне пили чай, а иногда что-то и покрепче, ели пирожные и фрукты. Иногда мама сама уходила в гости.

— Пойду проводить сеанс психотерапии, — смеялась она, и Лёша с отцом понимали, что одной из её подруг плохо или просто скучно.

— Ты бы к подруге какой сходила, — предложил Лёша. Марина не поняла доброты его порыва и швырнула в него телефоном.

— К кому мне идти? К кому? — закричала она.

Кажется, при истерике нужно дать пощёчину. Или это крайний метод? В любом случае Лёша не был на него способен. Он просто поднял телефон, пролистал контакты. Очень скудные: любимый, Анна Семёновна, директор, Зинаида Львовна. Сам он значился под словом «сын». Странно и нелепо. Разве она его мать?

Он вспомнил, как однажды Марина пришла с работы злой и раздражённой.

— Эти тётки меня достали! — кричала она. — Всё со своими детьми носятся. Мой сын то, моя дочь это! Единственное достижение в жизни!

Лёша сразу понял, на самом деле Марина завидует. Она ведь всегда стремится показать, что не хуже других. Может, поэтому и записала его сыном, чтобы будто бы случайно продемонстрировать надпись на экране. Других объяснений у Лёши не было.

Он снова почувствовал жалость. Попытался загнать её поглубже, но не получилось.

— Ты какие пирожные любишь, эклеры или корзиночки? Профитроли, может? — спросил Лёша, обуваясь.

— Вина купи! Бутылки две! А лучше три!

— Не куплю, — твёрдо ответил он.

Он её и трезвую с трудом переносил, ещё пьяной не хватало.

— Так какие пирожные?

— Я тебе сказала, что мне надо!

— Ясно. Всего и побольше. Сделаем.

Лёша сбегал в кондитерскую и, решив не мелочиться, купил сразу две коробки с эклерами. На обратном пути его поймала Тамара.

— Что, Лёша Бочкин, сегодня за праздник? — спросила она.

— Скорее наоборот, — грустно заметил он.

— Ясно, — Тамара облокотилась о подоконник. — Отец уехал на рыбалку, а Марина с ума сходит.

— Вы и это знаете?

— Да всё я знаю. И понимаю тоже. Ещё то, что вы, Лёша, слишком жалостливы. Ничего с вашей Мариной не случится. Поймите, иногда просто необходимо видеть пределы собственного сочувствия. Мне бы очень не хотелось, чтобы из вас верёвки вили.

— Я думал, вы всех жалеете, — вздохнул Лёша. — Вам Марину совсем не жалко? Из-за кота? Поэтому её не любите?

— Видите ли, Лёша, Марина не совсем адекватна. Ей бы к специалисту сходить, попринимать лекарства, может, что и наладится. Ваш отец — единственное, что есть у неё в жизни, и она до смерти боится его потерять. Растворение в одном-единственном человеке никогда не приносит ничего хорошего. Должны быть друзья, увлечения, своя жизнь. Я и Аннетт всегда об этом говорю. Не слушает.

Тамара замолчала.

— Что касается любви-нелюбви, то верующие очень любят повторять фразу о том, что осуждать надо не человека, а его грехи. Поверьте, как только ваша Марина совершит что-то хорошее, я первая её похвалю. Так ведь не делает.

— Я думал, вы атеистка, — заметил Лёша.

— Так и есть. Но фраза всё же хорошая.

Хорошая. Кто бы спорил. Только вот как отделить человека от его поступков? Кажется, невозможно. Ведь люди и есть их поступки. Лёша впервые подумал, что Тамара заблуждается.

Следующие два или даже три часа (Лёша потерял счёт времени) они сидели с Мариной на кухне и уничтожали эклеры. И всё это время Марина говорила. О своей жизни, о несчастном детстве, о влюблённости в Лёшиного отца, о неудачном браке и о том, как она ждала-ждала и наконец дождалась любви и счастья, но всё так зыбко, готово разрушиться в один момент.

Зачем? Ну, зачем она это всё говорит? Лёша не понимал. Завтра ей станет стыдно за то, что она вывалила на него подробности своей жизни. Да и он сам не знал, как сможет посмотреть ей в глаза после всех откровений.

— Вы с отцом всё это время встречались? — Лёша наконец сумел вклиниться в её монолог и задал не дающий покоя вопрос.

— Что, Лёш, переживаешь за моральный облик родителя? — усмехнулась Марина. — Не бойся! Ты вырос в честной любящей семье. Мы начали встречаться только в последние пару лет. У твоей мамы уже кто-то был.

Они съели все эклеры, Марина наревелась и ушла спать, не дожидаясь приезда мужа. А Лёша отправился в туалет. Его тошнило. Не стоило всё-таки злоупотреблять сладким.

Там его и обнаружил вернувшийся отец. Вздохнул.

— Опять сладкого наелся? — понимающе спросил он. — Зачем? Ты же знаешь, что у тебя слабая поджелудочная. Нельзя её нагружать.

Лёша впервые слышал, что у него что-то не так с поджелудочной, но спорить не стал. Покорно принял из рук отца стакан с разбавленным в воде лекарством и мужественно выпил половину.

— Ты бы хотел, чтобы я напился? — спросил Лёша, борясь с тошнотой. — Эклеры это же как-то по-женски, да?

— Где ты только таких мыслей набираешься? — спросил отец. — Я думал, сейчас модно вести здоровый образ жизни. Ты знаешь, я и сейчас почти не пью и в молодости был очень примерным мальчиком, ботаником. Ничего, вырос, как видишь, нормальным человеком. Так что гони из головы подобную дурь! И да, я конечно был ботаником, но и спортом занимался, лёгкой атлетикой. И тебе не помешает.

Утром Лёша боялся встречаться с Мариной. Он сел за стол завтракать, не поднимая головы и стараясь побыстрее засунуть в себя бутерброд.

— Сахару? — спросила Марина, пододвигая к нему сахарницу.

Лёша благодарно кивнул и насыпал себе в чай две ложки. Потом отхлебнул и тут же выплюнул. Это же соль!

Марина расхохоталась:

— Снова попался! Легко же тебя обмануть!

В этот момент Лёшу отпустило. Всё по-прежнему. Какое счастье!