Отец снова запил. Не сильно, но всё чаще он появлялся дома с явственным запахом алкоголя. Мать начинала кричать, впрочем, не так громко, как раньше. Аня уходила из дома. Шурка пожимала плечами, закрывала дверь в комнату и говорила спокойным голосом:

— Делать тебе нечего.

Сейчас ничего особенно страшного и правда не происходило, но Аня хорошо помнила, как было раньше, и возможность повторения её пугала. Она не всегда ходила к Тамаре, чаще бродила по городу. У Тамары могло быть хорошо и спокойно, если бы она не жила в том же подъезде, а уйти хотелось как можно дальше. Аня шла к железнодорожному мосту, поднималась на самый верх, потом звонила Игорю, и он всегда отвечал.

Она часто думала, что он единственный человек, держащий её на этом свете. Тот, ради кого стоит жить. Ужасные мысли, но Аня устала нервничать и бояться, а выхода не видела. Уехать? Куда? Зачем? Иногда казалось, что одной лучше. Неправда. Одной совсем-совсем плохо.

Ещё была Тамара, запасной вариант. Её квартира как место, куда можно прийти в любое время. Но всё же Тамаре невозможно рассказать всё, а вот с Игорем говорилось легко. Когда-то мать учила Аню жизни.

— Мужикам, — говорила она. — Нельзя всё рассказывать. Надо быть хитрой и уметь притворяться.

Аня не понимала. Если человек тебе близок, если ты его любишь, то зачем притворяться? Были конечно совсем интимные подробности, о которых она бы постеснялась ему рассказать, но остальное скрывать не хотелось.

Когда становилось слишком плохо, так, что и не вздохнёшь, а позвонить возможности не было, Аня доставала небольшой флакончик духов и вдыхала сладковатый запах. Игорь подарил духи на Новый год, и теперь они всегда незримо связывали их двоих. На день рождения Аня получила цепочку. Кулон, похожий на лежащую на боку каплю, на самом деле являлся частью знака бесконечности. Вторую половинку Игорь надел себе на шею.

— Там были ещё сердца, — объяснил он. — Но мне они показались банальными.

Юлька Полякова считала кулон уродливым. Аня не спорила, хотя очень хотелось. Но разве Полякова сможет понять весь смысл этого украшения?

Игорю Аня дарила шоколад с перцем. Он обожал подобные лакомства. Часто жевал имбирные конфетки, от которых жгло рот. Аня так и не сумела их распробовать. Над шоколадками ржал Герман. Вроде бы получалось неравноценно: Игорь ей серебро и духи, а она шоколадки. Герман часто вертелся рядом. Иногда Ане даже становилось его жаль. Некрасивый, нелепый, вечно в какой-то старомодной одежде с вытянутыми рукавами. Разве можно злиться на то, что он привязался к Игорю как к единственному человеку, который его не обижал. Но всё-таки Герман иногда бывал слишком назойливым и не понимал или не хотел понять, что его присутствие неуместно.

Мать сразу заметила, что Аня с кем-то встречается. Много не выспрашивала. Только оценивающе повертела в руках кулон, понюхала духи и спросила:

— Твой одноклассник?

— Нет, из другой школы.

— Ясно.

Мать наверняка решила, что из седьмой. Из какой же ещё? Аня внутренне сжалась, ожидая дальнейших расспросов. Но их не было.

— Смотри мне в подоле не принеси, — только и сказала мать.

Она умела одной фразой разрушать всё светлое. Аню передёрнуло. Слова в чём-то правильные, но такие грубые. А ведь у них с Игорем не было ничего большего, чем поцелуи на скамейке недалеко от школы.

— Тебе разве можно уходить? — спрашивала она.

Игорь смеялся:

— Конечно. Я же не в тюрьме. Я ведь обещал не сбегать, а уходить можно.

Он целовал ей руки, и это было волшебно и чарующе. Электрический ток пробирал до самого сердца. Тонкими пальцами нежно проводил по лицу при встречи, стараясь запомнить её черты. Разве можно рассказать об этих встречах так, чтобы не опошлить?

Шурка знала об Игоре. Видела тогда в квартире и сразу всё про него поняла. Шурка вообще выросла понятливой, даже слишком. То, что Аню когда-то называли вундеркиндом и «большой советской энциклопедией», как шутила мать, не значило сейчас ничего. Аня росла и, нет не глупела, приходила в норму, а вот Шурка с каждым годом умнела, рассуждая порой как взрослая девушка, хотя в некоторых вещах оставалась сущим ребёнком. И как всякому ребёнку ей были ужасно интересны подробности свиданий, на которые ходила сестра.

— Вы уже целовались? — выспрашивала она у Ани. — И как? А что ещё делали?

Аня молчала. Не потому что не хотела говорить, не могла. Как выразить свои чувства так, чтобы Шурка поняла. Разве можно о таком рассказать? Это нужно почувствовать.

— Противно наверное, — Шурка скривилась. — Слюни, фу! Ну, что не скажешь? А я тогда расскажу маме, кто он такой и где учится. Получишь тогда!

— За что получу? — внутри у Ани всё сжалось. Она не боялась того, что мать запретит общаться с Игорем. Страшно выслушивать гадости. Про него и так много чего говорили: что грубый, высокомерный, эгоистичный. Аня этого в нём не замечала. Просто никто не пытался рассмотреть его получше, разобраться в его душе, а вот она его разглядела и поняла. Но всё равно каждое обидное слово против него отзывалось в её душе болью.

— Он же слепой, его за ручку водить надо! — сказала Шурка.

— Ага, — съязвила Аня. — И с ложечки кормить и попу подтирать. Шур, ты хоть думай, что говоришь!

— Шур, Шур, надоело! — не выдержала сестра. — Дурацкое имя. Как будто я пацан какой. Вырасту, поменяю!

— На какое?

— Не знаю, — пожала плечами Шурка. — Может, Лиза или Настя. Ты не бойся, — добавила она. — Я не стукачка. Ничего про твоего женишка рассказывать не буду.

— Хочешь — говори! — Ане вдруг стало очень грустно. Сестра выросла совсем не такой, какой она представляла, и общего у них с каждым днём становилось всё меньше.

— Интересно, — сказала как-то Шурка, — почему люди не помнят себя маленькими. Совсем-совсем маленькими? Как лежали в кроватке? Как погремушкой трясли? Я помню только, как на ёлку с тобой ходили в ДК, помнишь? Там ещё такие сосульки длинные висели. Когда это мы ходили?

— Четыре года тебе было, — ответила Аня. — Ты тогда одну сосульку чуть не сгрызла. Хорошо я вовремя заметила.

— А у тебя какое первое воспоминание? — спросила Шурка.

— Не помню. Я особо не запоминаю, что было, — соврала Аня. — Память плохая.

На самом деле она могла точно описать тот вечер. Ей было четыре года, а, может, и пять лет. В большой комнате ссорились родители. Они кричали, стараясь переорать друг друга, как будто, кто громче, тот и прав. Отец рукой разбил стеклянную дверцу шкафа. Текла кровь. Аня сидела в своей комнате и сквозь приоткрытую дверь видела, как двигается по комнате пьяный отец, разбрызгивая вокруг тёмно-красные капли. Слышала, как кричит мать. В руках Аня сжимала куклу. Сжимала так сильно, что от её пластмассового тела рукам становилось больно, но разжать их она не могла. Рядом сидела какая-то женщина, ласково гладила её по спине и говорила, что всё будет хорошо. Аня рыдала в голос и никак не могла успокоиться. Сейчас она не знала, существовала ли та женщина на самом деле или воображение дорисовало её образ, но тогда она казалась реальной. Хотелось верить, что это была Тамара. Почему они не ушли? Аня подозревала, что дело было в том, что им пришлось бы идти мимо криков, разбитого стекла и крови. Мать могла бы втянуть в скандал Аню, как делала много раз. Хватала, прижимала к себе, выставляла перед отцом.

— Не жалко? — кричала она ему. — Дочь родную не жалко?

Потому они с сестрой и выросли разными. Шурка начала свою осознанную жизнь с красивых игрушек и любопытства, а Аня со слёз и жуткого страха.