Всё получилось до банального просто. Анна Сергеевна обмолвилась о Вите в очереди к врачу, и его тут же начал просить о помощи сухонький, едва ли не столетний дед.

— Обой поклеить, — твердил он. — Я один не справлюсь.

Вите ничего не оставалось как согласиться и отправиться «клеить обой». Потом о нём узнала ещё одна пенсионерка, и ещё одна. Витя клеил, приколачивал, красил. Старики протягивали ему деньги. Тамара сказала, что надо брать, иначе они обидятся. Витя с удивлением открыл для себя людей, которые могут обижаться, если с них не возьмут оплату. Те, у кого не было лишних денег, стеснялись просить о помощи. И тут уже за дело принималась Тамара, умевшая убедить, что ничего зазорного в бесплатной помощи нет.

Старики платили мало, но материальное поощрение (несомненно важное) не было для Вити определяющим. Ему нравилось чувство, возникающее внутри всякий раз, когда он делал что-то своими руками и видел результат своих трудов.

— Не хочу идти в этот дурацкий институт, — жаловался Витя Тамаре. — Трёп один и ничего полезного.

— Отчего же? — смеялась Тамара. — И полезное там есть, и много. Неужели вы, Виктор, хотите остаться неучем?

— Вот и останусь! Кому от этого плохо?

В последнее время он стал ужасно нервным. Чувство удовлетворённости проходило сразу после того, как он выходил из очередного дома. Его поражала и одновременно пугала доверчивость стариков. Витя словно в щёлочку заглядывал в жизнь старшего поколения, сравнивал её со своей и не мог понять, как это всё уживается в одном мире.

— Ну, нельзя же так жить! — восклицал он.

Они сидели у Тамары. Тут же Яна с Лёшей, неразделимые словно сиамские близнецы. Яна принялась убеждать Витю, что добро спасёт мир, а он смотрел на неё и думал: «Ну, что за наивная дурочка!» Ещё и Лёша ей поддакивал. Ну, конечно! Он же ей слово поперёк сказать боится! Дурак влюблённый! Витю передёрнуло.

— Круто быть добреньким, когда всё хорошо, да? — зло сказал он. — Когда мамки-папки в попу дуют? Папаша главбух всё устроит, правда, Лёха?

— Неправда, — ответил Лёша. — Вить, ты чего? Завидуешь?

— Вот ещё! — фыркнул Витя. — Было бы чему! Просто, Лёх, вы оба тепличные цветочки, жизни не нюхавшие. Живёте себе под искусственным солнышком, а жизнь она другая. Понимаешь? Другая. И вы добрые, пока эта жизнь вас не коснулась по-настоящему. Вот и всё.

— Да вы, Виктор, философ, — задумчиво произнесла Тамара. — Не ожидала.

— Значит, и я тепличная? — медленно сказала Яна. — И у меня всё хорошо?

— Нет, что ли? — ухмыльнулся Витя. — Ты же не хочешь, чтобы тебя жалели. Вот я и не жалею. Тебя батя с ног до головы облизывает. Плохо что ли?

— То есть ты действительно думаешь, что мне повезло? — поразилась Яна.

— Уж побольше, чем некоторым!

— Идиот! — сказала Яна. Она никогда не ругалась, а значит, её по-настоящему задели эти Витины слова.

— Я что не прав? А? Не прав? — Витя даже на стуле подпрыгивал от возбуждения.

— Конечно вы правы, — ответила Тамара.

Яна удивлённо приподняла бровь. Лёша замер.

— Вы правы, Виктор, — продолжала Тамара. — Только в мире всё сложнее. Если бы действительно существовали в нём люди, которые не знают горя, то я бы с вами согласилась полностью. К сожалению, таких людей не существует. У каждого свои беды. И я бы на вашем месте извинилась.

Она уставилась на Витю тем взглядом, который он не мог переносить. Словно всё нутро выворачивала, а потом вытаскивала наружу и демонстрировала ему. Увиденное Вите не нравилось.

— Извини, — буркнул он. — Я блаженных не обижаю.

— Даже извиниться нормально не можешь, — вздохнул Лёша.

Витя и в самом деле считал их странными. Нашли друг друга, сладкая парочка. Щебечут теперь о доброте и счастье. Идиоты. Блаженные идиоты. Где-то очень глубоко в душе Витя им завидовал. Так глубоко, что и сам боялся признаться в зависти.

Отчим ел рыбу. Вонючую воблу, которую невозможно жевать. Странное дело. Он никогда не пил пива, а вот рыбу любил. Чистил, разложив на газете, вгрызался зубами, запивал минералкой.

Витя стоял в коридоре и смотрел на затылок отчима, на то место, где уже начала намечаться лысина.

— Завтра суббота, — твёрдо сказал он. — В деревню поеду.

Отчим молчал, активно работая челюстями.

— Слышишь?

— Попробуй, — не оборачиваясь ответил отчим. — Если получится.

— Что значит, если получится?

— А я дом продал.

У Вити перехватило дыхание. Быть не может! Ведь это же его дом! Бабушка сама много раз говорила. Он-то к нему каким боком?

— Врёшь! — зло сказал он. — Ещё полгода не прошло.

— Ты, таракан, смотрю грамотный, — отчим наконец повернулся и с усмешкой уставился на Витю. — Только не надо ничего ждать. Дом этот на мать твою записан. Ну чего рожи строишь? Бабка наплела, что тебе достанется? А ты уши-то и развесил. Кто ж тебе дом доверит?

— Он же ничего не стоит, — пробормотал Витя. — Деревня глухая, сортир во дворе. Он же ничего не стоит.

— Ничего да чего. Копейку за него да выручили. Лучше, чтобы он стоял и гнил? Хорошо ещё покупатель быстро нашёлся. Ты бы всё равно там жить не стал. Ваше поколение не привыкло к такому, цветочки изнеженные.

Отчим рассмеялся.

— А ты привык? Привык? — в глазах у Вити потемнело. Он двинулся на отчима, сжимая кулаки. — Вертухай проклятый!

Отчим испугался. Должно быть заметил плескавшуюся в Витиных глазах тьму.

— Ты это, таракан, угомонись! Угомонись, говорю! — и отшатнулся.

Витя схватил за ножку табуретку, размахнулся. Закричала мама. Он и не думал, что она дома. Рука дрогнула и табуретка лишь слегка задела плечо отчима. Тьма сразу отступила, стало легче дышать.

— Гад, — закричал отчим. — Из-за чего? Из-за гнилого дома?

Мама заплакала.

— Витя, не надо, — прошептала она. — Прошу тебя, не надо.

— Мне не надо? — закричал Витя. — Мне? Может, ему?

Отчим вскочил, оттеснил Витю в прихожую, открыл дверь и швырнул его в подъезд. Витя не сумел устоять на ногах, кубарем скатился по лестнице и остался лежать на площадке рядом с мусоропроводом.

— Жив? — испуганно крикнул сверху отчим.

— Не дождёшься! — ответил Витя и показал ему неприличный жест.

Дверь захлопнулась. Витя лежал на холодном полу, мысленно анализируя своё состояние. Кости вроде бы все целы. Руки-ноги шевелятся. Затылок, правда, побаливает. Так не в первый раз. И похуже бывало. Вставать не хотелось.

— Пьянь всякая лезет и лезет! — раздался откуда-то снизу старушечий голос. — Иди отсюда, а не то полицию вызову!

Витя поднялся. Голова слегка кружилась. Лестница будто бы шаталась под его ногами. На улице стало легче. Из носа текло. Витя машинально вытер нос рукой и увидел, что это кровь. Пошатываясь, он отправился к пруду. Присел у самой воды, умылся. Нос распух. Кажется, Витя приложился им о дверной косяк. Только бы не перелом. Впрочем, какая разница. Плевать. Не девчонка же он в самом деле, чтобы переживать о перекошенном лице.

— Привет!

Витя оглянулся. Рядом стояла Маша Коновалова и шмыгала носом.

— Чего тебе? — спросил он зло. Не хотелось никого видеть, тем более Машку, а она вдруг всхлипнула и разрыдалась.

— Да ладно, — сказал он примирительно. — Ты чего? Чего обижаешься?

Оказалось, не в нём дело.

— Моя мама умрёт, — сквозь рыдания произнесла Маша.

Ещё не легче! Как ей такое в голову взбрело?

— С чего ты взяла?

— Она в больнице лежит.

— Раз лежит, значит вылечат!

— А если нет?

Витя вздохнул. Ну, что с ней делать?

— Вылечат, никуда не денутся. Сейчас пойдёшь домой, спать ляжешь, проснёшься, а она уже дома.

— Не пойду! — Маша даже ногой топнула. — Там тётка с бабкой. Они на меня орут всё время. Не пойду! Здесь останусь!

— Замёрзнешь, дурочка.

— Ну, и пусть! Всё равно мама умрёт!

Вите захотелось её стукнуть. По макушке и посильнее. Только бы она замолчала. Вместо этого он взял себя в руки и произнёс:

— Значит, в деревню пока поедем. Хочешь в деревню?

Маша перестала плакать, заинтересовалась.

— А что там в деревне?

— Лес, речка, огород посадим.

— Какой огород? — засмеялась Маша. — Огород весной сажают.

Не совсем дурочка, значит. Витя улыбнулся.

— Животных заведём, — предложил он.

— Курочек?

— Можно и курочек.

— И корову? — Маша вовсю разулыбалась. — С телятками.

Знала бы она, что делают с теми телятками, подумал Витя, но вслух сказал только:

— И этих можно.

Маша совсем повеселела. Она шла, раскачиваясь на своих непослушных ногах, и Вите отчего-то стало её очень жаль. Не из-за этой её дурацкой походки, а из-за того, что он знал, что если бы она осталась последним человеком на планете, даже тогда он бы не взял её с собой в деревню.

Тут же пришло осознание, что ехать больше некуда. Витю словно под дых ударили. Он остановился, тяжело ловя ртом воздух.

— Пойдём я тебя лучше домой отведу, — предложил он.

— Там тётка с бабкой, — с сомнением произнесла Маша.

— Я с ними поговорю.

Маша жила на четвёртом этаже обычной пятиэтажки. Витя подтолкнул её к двери, а сам спустился на несколько ступенек. Маша несмело нажала на звонок. Из квартиры донеслась ругань. Дверь открыла низенькая старушка с мелкими седыми кудряшками на голове.

— Где шлялась, идиотка! — закричала она. — Мозгов нет, а совесть где?

Витя выдохнул и поднялся по ступенькам. Встал напротив старухи.

— Она не идиотка, — сказал он. — Чтобы я больше от вас такого не слышал.

— Это ещё кто такой? — старуха прищурилась. — Хахаль твой? Ну, паразитка!

Втащила Машу в квартиру и попыталась закрыть дверь. Витя не давал.

— Ещё раз станете на неё орать, прибью! — твёрдо сказал он. — Поняла, дура старая?

Старуха попятилась и захлопнула-таки дверь.

— Полицию вызову! — закричала она.

— Вызывай!

Витя постоял ещё немного, прислушался.

— Ты с кем связалась, идиотка? — донеслось до него. — С уголовниками путаешься?

Он подошёл к двери, стукнул пару раз по ней кулаком.

— Убью! — крикнул он. — Ещё раз услышу, и не жить тебе.

В квартире затихли. Уже выходя из подъезда, Витя подумал о том, что если со старухой и правда что-то случится, то он станет первым подозреваемым. Объясняй потом, что всего-то хотел припугнуть и конечно же никогда бы и пальцем никого не тронул.

Дома был только отчим.

— Допрыгался? — спросил он, тихо и как будто устало. — Мать в больнице. Говорил же, нельзя ей волноваться.

Витя смотрел на него с удивлением. Неужели, он и правда любит маму? И ребёнка своего будущего любит? Да, нет. Не может быть. Такой человек любить неспособен. Если только… у Вити перехватило дыхание. Если только он не любит конкретно его, Витю.

— Иди отсюда! — сказал отчим. — Пока я добрый.

Витя прошёл в комнату и, не раздеваясь, рухнул на кровать. Выходит, он ошибался? И никакой он не громоотвод? Просто лишний? Но разве человек может быть лишним?

Несколько дней назад он сказал Тамаре, что не понимает, зачем живут на свете некоторые люди.

— Вот Машка Коновалова, ладно ещё, — говорил он. — Устроится на какой-нибудь заводик, будет коробочки клеить. А если совсем дурой окажется, то штампики ставить или полы мыть. Но вот Славик этот. В нём какой прок? Ходит, чего-то бормочет себе под нос. В чём польза-то? В том, что металл собирает и макулатуру с бутылками сдаёт? Сортировка мусора своими руками? Вы с ним носитесь как с писаной торбой, а он же вас потом по голове тюкнет ни за что. От такого чего угодно можно ожидать. Допрыгаетесь со своей добротой.

Тамара задумалась:

— Вы, Виктор, всегда знаете, чего ожидать от вас? Или вы прозрачны как слеза ребёнка? В вас говорит злость и неустроенность. Что касается нужности, то я бы не стала применять это слово к людям. Человек сам по себе важен как часть большой системы, общего миропорядка.

— Куда-то вас не туда занесло, — не сдержался Витя. — Вы же вроде в бога не верите.

— В бога не верю, а в логику всего сущего верю и в то, что у каждого своя роль в этом мире.

Теперь Витя лежал на диване, уставившись в стену, и думал о том, что он ничуть не лучше Славика. И уж точно не счастливей. Тот хотя бы не понимает, чего лишён. Снова вспомнились слова Тамары:

— И не вздумайте подходить к людям с измерительными приборами в руках! Не бывает лучших и худших в общечеловеческом плане. Это вам не оценки по математике!

Витя хотел бы ей возразить и много чего высказать, но спорить с Тамарой — вещь бесперспективная. Она кого хочешь переговорит. А ещё оставался крошечный шанс, что она права, и все они для чего-то и нужны. Даже Витя.