Больше всего хотелось, чтобы она не плакала. Лёша не выносил чужих слёз, а слёзы Яны и вовсе казались ему нестерпимыми. По земле ходит огромное количество идиотов. Хорошо ещё, что многие из них просто глупы и бестактны. Но что делать с пышущими злобой личностями, которые так и норовят укусить за самое больное место?

В соседнем подъезде жила женщина. Вдвоём с сыном. Стыдно признаться, но Лёша всегда его боялся. Это был мальчик лет десяти с тонкими высохшими ногами. Ничего страшного в нём в общем-то не было кроме этих беспомощных ног. Сначала мать возила его на коляске, очень похожей на детскую прогулочную. Потом коляску украли. Из кладовки под лестницей, закрытой на замок, в которую имели доступ только жильцы дома, прекрасно знавшие, чья это коляска. Воров не нашли, но и мальчик уже вырос и пересел в инвалидное кресло.

Месяц назад Тамара сообщила, что собирает подписи жильцов, согласия на установку пандуса в подъезде.

— Лёша Бочкин, — сказала она тогда. — Не желаете ли составить компанию одинокой женщине в столь благородном деле? Видите ли, Евгении трудно вывозить сына на улицу по нашим крутым ступенькам.

Он был не против. Ерунда какая! Всего-то подписи собрать. Дел на пять минут. Всё оказалось совсем не просто. Подписали разрешение только пара человек, включая Лёшиного отца. При этом Марина стояла рядом и причитала, что нечего ерундой заниматься, что разворотят весь подъезд. Тамара смерила её своим коронным взглядом, и Марина сразу словно съёжилась и поспешила скрыться в кухне. Остальные тоже не хотели переделки, сужения лестниц да и просто не желали подписывать что бы то ни было.

— Бог с ним, — сказала Евгения. — И так справимся.

Тамара не согласилась и выбила в администрации лёгкий складной пандус. И вот сегодня, всего через два дня после его установки, пандус сломали. Наверное он бы и не обратил на это внимания, если бы не возмущённая Тамара. И никогда бы не почувствовал всей горечи, смешанной с обидой и злостью, если бы не знакомство с Яной.

Лёше всегда хотелось быть добрым и справедливым, поступать по совести и не обижать слабых. Он многое замечал, но так до конца не смог понять этот мир. И чем старше он становился, тем нелогичней и непонятней становилось всё вокруг. Раньше он всегда думал, что достаточно поговорить с человеком, привести ему логичные доводы, и тот всё поймёт. На самом деле люди верили в то, во что хотели верить и выбить из их головы неправильные установки было невозможно никакими доводами. Уверен человек, что все болезни лечит чистотел, и не переубедишь. Не хотят пандуса в своём доме — не будет пандуса. Хоть об стену головой бейся.

— Это взрослая жизнь, Лёша Бочкин, — сказала ему Тамара. — Полная компромиссов, умалчиваний и расшаркиваний. Говорить, всё, что думаешь — непозволительная роскошь. Напрямую ничего не решается, только длинными обходными путями. Хочешь добиться своего и жить счастливо, учись дипломатии. Только главное во всё этом — себя не потерять. Сложная вещь. Мало у кого получается.

«Да ну её эту взрослую жизнь!» — думал Лёша.

Раньше как-то проще было. Ещё и Марина вдруг начала чудить. Она и раньше была странной, а теперь и вовсе с катушек съехала. Смеётся больше прежнего и как-то совсем невесело. Лёша уже было решил, что это она разломала пандус. С неё станется. За ужином Марина вдруг назвала его любителем инвалидов. Так и сказала, без лишних вступлений.

— Видела я, как ты утром помогал этой Женьке коляску из подъезда тащить, — сказала она. — Ещё и девчонка твоя…

Марина хитро улыбалась. Лёша уже набрал побольше воздуха, чтобы высказать всё, что он думает, но отец его опередил.

— Замолчи! — сказал он. — Хватит! Надоела!

— Надоела значит? — Марина вскочила, выбежала из кухни.

Отец невозмутимо продолжал есть.

Тамара говорила, что у Марины такой возраст, в котором женщины часто начинают чудить.

— Хотя, — говорила она. — Ей вроде бы рано ещё. Да нет, просто наконец-то показала своё истинное лицо во всей красе.

Лёша ничего не понял. Через два дня отец уехал в командировку, и Марина окончательно потеряла покой.

— В какую командировку отправляют бухгалтеров, а, Лёша? — твердила она. — Их разве отправляют. Сказал, новый филиал. Какой филиал у завода?

Марина боялась слишком часто писать и тем более звонить отцу, поэтому тянула нервы из Лёши. В конце-концов он не выдержал и ушёл ночевать к Залесским. Было в этом нечто хулиганистое и запретное.

— Всё отцу расскажу! Всё! — кричала Марина. — Что ты там творишь!

На самом деле ничего страшного не случилось. Лёша спал в коридоре на старой узкой тахте, жёсткой как доска. Владимир Николаевич порывался уступить ему свою кровать, но Лёша благородно отказался. Он лежал в непроницаемой тьме, каждым позвонком чувствуя жёсткую поверхность. И всё равно здесь было лучше.

Три раза звонила Марина. Он не брал трубку. Она написала, что отец в курсе, и Лёша скоро получит по первое число. Отец не звонил и не писал. Лёша не боялся. Он лежал и слушал, как храпит Владимир Николаевич. Невыносимо громко! Как ворочается и вздыхает Яна. Наверняка тоже не спит. Можно было пойти к ней, но это было бы неправильно.

Лёша должно быть задремал, проснувшись от лёгких шагов. Яна почти неслышно проскользнула мимо, загремела чашками в кухне. Лёша поднялся.

Ночь тёмная, хоть глаза выколи. Лёше всегда нравилось, что дом находится в окружении деревьев. Летом это так красиво. Но деревья были не просто большими, огромными, закрывающими собой фонари, поэтому по ночам в квартире царила кромешная тьма. Лёша прошёл в кухню, споткнулся о стол.

— Включи свет, — сказала Яна.

— Нет. Я так хочу.

Она пожала плечами. По крайней мере ему так показалось. Она часто так делала.

— Так мы будем наравне, — сказал он, с трудом нащупывая стул.

На стене шипело радио, этот пережиток прошлого. Лёша ни у кого таких не видел. Даже у Тамары, любительницы старины, такого не было.

— Будешь чай?

Над конфоркой взметнулось пламя. Вот и электрического чайника у них нет.

— Конечно. Только ты не говори, какой. Я попробую угадать.

Лёша улыбнулся, вспомнив игру, придуманную Владимиром Николаевичем. В этот раз гадали оба.

— Я хотела взять зелёный с дыней, но это точно не он, — сказала Яна. — Кажется, это ройбуш.

— С земляникой, — уточнил Лёша.

Он не стал проверять. Просто сидел рядом, не видя, но чувствуя её присутствие. Как в том кафе, в которое водила его мама. Только теперь было не страшно.

— Может, всё-таки включить свет? — спросила Яна.

Он отказался. Потом они целовались. Пили чай. Снова целовались. Лёша сказал, что хотел бы попробовать мате, а Яна объяснила, что для этого нужна какая-то «колбаса». Лёша не стал уточнять. Поэтому снова пили ройбуш, но уже без добавок. Лёша подумал, что для него этот напиток будет навсегда крепко связан с ночью, Яной и поцелуями на узком кухонном диванчике.

Тем временем начало светать. Первые лучи солнца осветили кухню. Лёша смотрел на Яну и не мог наглядеться. В домашнем платье с тонкими бретельками, растрёпанная, полусонная и без обычных тёмных очков она казалась такой близкой и настоящей, что у него защемило где-то глубоко внутри. И всё было на своём месте: эта кухня, шипящий радиоприёмник, старомодные обои, картина с мельницами и подкова с отколотым кусочком, висевшая над дверным проёмом. И он сам, растрёпанный и помятый, ошалевший от любви. Всё правильно. Так как и должно было быть.

Радио на стене ожило, разродившись гимном. Шесть часов. Тут же в кухне появился Владимир Николаевич.

— Встали уже? — улыбаясь спросил он. — Давайте чай пить!

Лёша застонал. Чая он напился на полгода вперёд.