Илья

– Руслан! – не выдерживаю я и зову его, когда в очередной раз хлопает входная дверь. Ответа не дожидаюсь, похоже, он вышел из дома.

Лежать на полу и не быть в силах помочь Лине невыносимо. Но я не знаю, что еще сделать!

Она отказалась уходить на диван и осталась со мной и по совершенно глупой причине, что вставать и шевелиться нельзя мне. Да, у меня жутко болят спина и голова, но я почти уверен, что это ерунда, что я просто сильно ушибся, свалившись с балкона хребтом вперед.

Но Волков старший уже прекрасно отмотивировал нас с Линой, что если у меня травма позвоночника, и я встану, то могу остаться инвалидом, и тогда из меня получится крайне плохой отец. Мало того что неподвижный, так еще и без мозгов, потому что своими руками сделал это с собой.

Во мне абсолютно все противится подчиняться другому мужчине, и делаю я это исключительно ради любимой женщины, потому что увидел в этот момент такой неописуемый страх в ее глазах, что вставать мгновенно расхотелось.

Поэтому свое непреодолимое желание поднять Лину на руки и унести отсюда я давлю, сколько могу. Скорая уже едет, но я считаю каждую минуту. Время замедлилось, будто превратилось в застывающий бетон.

Мы лежим на полу вдвоем, я на спине, как упал, Полина на моем плече в кольце моих рук. Руслан раздобыл где-то мягкий плед и подложил Лине, чтобы она была не на полу, раз не хочет уходить.

Она упрямо топнула ножкой, сообщив, что она эмоциональная беременная женщина и сделает так, как хочет, даже если родит прямо здесь. И легла на мое плечо.

Терпения Руслану не занимать, учитывая, что он единственный из нас вменяемый. Он вызвал скорую и полицию, каким-то неимоверным образом убедил охранников, что их наниматель злодей, и они его теперь сами стерегут на кушетке в холле, где скорченный Игорь сидит с самодельной шиной на руке и шлет всем проклятья.

Но я не хочу слушать его, хочу, чтобы он испарился из моей жизни раз и навсегда. У меня теперь есть намного более важное дело.

Я согреваю и поддерживаю Лину как могу в своих объятьях, чувствую, как она немного дрожит, и надеюсь, что ей не больно. Просто переволновалась от всего происходящего. Ведь ей ничего не стоит строить из себя сильную женщину и не признаваться, что на самом деле все плохо.

Может быть, это глупо и мы выглядим со стороны очень дико, но я от счастья словно лежу на райском облачке, а не мраморном ледяном полу. У меня болит половина тела, а я улыбаюсь. Со мной моя Лина! Любимая и нежная, обожаемая и желанная, только моя!

– Ай, опять, – снова напрягается она и часто дышит, я глажу ее по плечам, по голове и дышу вместе с ней, пусть мне это и больно из-за отбитых ребер. Периодичность этих «приступов» навели нас троих на очевидные мысли.

Это похоже на схватки.

– Лина, это надо остановить, тебе еще рано рожать, – я задыхаюсь от волнения и почти забываю про ослепляющую и распирающую боль внутри черепа. Будто все мои воспоминания, вернувшись, взболтали остатки мозга окончательно, и он теперь не вписывается по размеру.

– Скажи это ему… – пыхтит она, – он весь в папочку, упрямый барашек.

– У нас будет сын? Это мальчик? – в первый раз слышу это, и меня затапливает новым, совершенно не ведомым до этого чувством.

Боком, к которому прижала Лина животом, я чувствую, как он напрягается и становится тверже. Неужели реально схватки?

– Поздравляю, Воронов, ты станешь отцом своей маленькой копии! – сквозь зубы пыхтит она, а мне хочется кричать и целовать ее попеременно.

Сейчас, когда я вернулся, и вся ложь слетела с моей жизни как отсохшая шелуха, от будущего отцовства, я испытываю исключительную эйфорию.

Лина утыкается лбом в мою грудь, а я прижимаю ее к себе крепче. Схватка прошла и можно немного отдохнуть. Я забрал бы все это себе, если бы мог. Мне не привыкать, мне не тяжело! Я хочу забрать у нее всю боль и все трудности!

Я очень сильно приложился головой, потому что мне хочется смеяться и плакать одновременно. А еще вспоминать, вспоминать, вспоминать. Все эти картины, стертые из моей памяти до падения, продолжают лезть из пыльных уголков моего сознания, и я то и дело прикрываю глаза, чтобы любоваться этими вспышками.

Кто бы мог подумать, что эта ерунда происходит в жизни точно так, как изображают в кино. И чем больше я вспоминаю, тем больше убеждаюсь, насколько никчемной была моя жизнь до Полины, насколько бессмысленной.

– Лина? – зову любимую, потому что на сердце тяжело и это не сломанные ребра.

– Ммм? – раздается чуть измученное.

– Я не успел тебе сказать тогда, – поднимает голову, чтобы заглянуть в мое лицо, – не сказал тебе, что я не изменял. В то утро Света приехала попрощаться навсегда. Это был… ее прощальный поцелуй.

– Выглядело не прощально, – она явно вспоминает ту обиду или даже не верит.

– Я дурак и ужасно виноват перед тобой, потому что позволил ей сделать это. Не оттолкнул в первое же мгновение. Мне казалось, что я за все годы, что мы были со Светой вместе, я могу дать ей хотя бы это на прощание.

– А почему прощалась?

– Собралась переехать насовсем в Эмираты. Сказала, что нашла там жениха, какого-то богатого араба. – Меня теперь до конца жизни будет преследовать угрызение совести, что я позволил себя поцеловать.

Сейчас, когда я все вспомнил и сопоставил с новыми фактами, я понял, что после нескольких месяцев жизни в Дубае Света прилетела, чтобы закрыть дела и забрать что-то ценное, а заодно опрощаться со мной. Должна была улететь через пару дней, но, похоже, практически в аэропорту ее поймал звонок из больницы. Ей сказали, что я в реанимации и могу умереть, и тогда она осталась.

Я не знаю зачем. Но так случилось, что она передумала улетать и выходить замуж за того богача.

– Знаешь, – задумчиво говорит Лина, – может, она тебя и любила, раз осталась, но то, что сделала дальше, перечеркнуло все эти чувства. Так не поступают с человеком, которого любят по-настоящему. Если бы ты сам любил Свету, я бы тебя отпустила.

Смотрю на нее и не могу не хмуриться. Не могу поверить. Ведь Лина меня уже отпустила! После всего того, что я рассказал ей в апартаментах, она посчитала, что я выбрал Свету и отпустила. Ради моего счастья?

Я никогда не смог бы быть счастливым рядом со Светой. Потому что она не моя женщина. Она мой крест, который я тащил бы на плече всю оставшуюся жизнь. Долг и благодарность, ответственность за зачатого ребенка.

А я… я только думал, что смог бы отпустить Лину, считая, что она любит Толкунова. Нет! Я бы ее не отпустил! Я бы в итоге этого не пережил! Даже ничего и не вспомнив, я просто медленно высыхал бы изнутри.

Но история не терпит сослагательных наклонений.

– Прости меня если сможешь за всю ту боль, что я тебе причинил. Своим невниманием, своим эгоизмом, когда я считал, что наш роман должен быть тайной и не портить нашу репутацию. Когда я считал, что работа важней, чем ты в моей жизни. Я хотел бы вернуться назад и сделать все правильно.

– Вернуться нельзя, – она вновь кладет голову на мое плечо и ведет ладошкой по груди.

Эти минуты вдвоем мы настолько близки, что я не хочу, чтобы они заканчивались. Пусть даже так, в одеяле на полу чужого дома.

– Я все исправлю, – шепчу, потому что горло сводит от слишком сильных чувств. Мягко поднимаю ее лицо за подбородок, – Полина, – смотрю в ее прекрасные серо-голубые глаза. – Я люблю тебя, будь моей женой. Дай мне второй шанс. Без тебя моя жизнь больше не имеет смысла, я не хочу в нее возвращаться.

– Илья, я… – и в ее взгляде сомнение, недоверие, что-то что не дает ей сказать простое «да». – Ай, – снова сжимается, комкает рубашку на моей груди.

– Тише, тише, дыши, я с тобой, – беру ее руку, позволяя стиснуть пальцы, – что бы ни случилось, я буду рядом. Дыши.

Откуда-то возвращается Руслан и приседает рядом с Полиной, тоже поддерживает ее, держит за плечи, гладит, подбадривает.

– Держимся, кнопка, не рожаем в поле. И вообще, не рожаем, рано еще.

Я могу понять опасения Руслана, рожать реально еще рано, только семь месяцев! Но мы оба опасаемся не родов, а осложнений. Кровотечения, отслоений плаценты, вреда для ребенка после падения. Каких только ужасов я не передумал в своей голове, и роды не самое страшное из них.

Именно Поэтому Волков заставил сестру лежать, чтобы не сделать хуже.

– Я не могу… – Лина прячет лицо на моей груди, ей это все дается совсем непросто. Нам не понять и толики, что она может чувствовать. Это внутри нее маленькая, хрупкая жизнь, мы мужчины, лишь свидетели и помощники.

– Можешь, – старается Руслан. – Дыши часто, как собачка. Скорая уже на подходе, я только что им звонил, за тобой выслали перинатальную бригаду.

– А Илья? – на это она не может не отреагировать.

– Я в порядке, все хорошо, главное – тебя отвезти в больницу.

– Я без него не поеду!

– Так! – Руслан сразу напрягается.

– Поедешь! – вступаю я, не позволю ей цепляться за меня, – а то встану и сам отнесу в машину! Допрыгаешься!

– Я тогда рожу прямо у тебя на руках!

– Ну-ка цыц! – рявкает на нас Волков старший, – что за детский сад? Поеду, не поеду! Все поедете, просто в разных машинах! Из одной больницы едут, она большая, там есть и травматология, и родильное! Но рожать еще рано! – указывает на сестру строгим пальцем, – тебе еще два месяца ходить! Сейчас подышишь, сделают укольчик и передумаешь!

– Это чтобы я раньше Тани не родила? Себе хочешь волковского первенца, да? – болезненно смеется Лина, и я не могу не улыбнуться от их перепалки.

Мои шальные сумасбродные мысли рисуют безумные картины меня и ребенка, выпрыгивающего из Полины прямо в руки, и я не могу сдержать смешок. За него получаю резкий, как удар током укол боли сразу через все тело. Вздрагиваю, замираю и Полина вместе со мной.

– Илья… – шепчет мое имя так, как никто и никогда не шептал. Словно наши жизни – это одно целое, сшитые не разрываемой ниткой. Один умрет и второй за ним.

– Лина, – сжимаю ее плечо пальцами, – все будет хорошо. Обещаю тебе.

А потом вдруг приезжает скорая, с завыванием сирен ворвавшаяся во двор. За ней полиция, которую вызвал Руслан. Потом каким-то чудом и мой начальник охраны материализуется в дверях и сразу берет под контроль всех ребят с погонами.

Я могу только выдохнуть с облегчением, потому что мой короткий звонок о том, что произошло, показывает, что Петрович на нашей стороне и не даст уйти Толкунову безнаказанным.

Скорой реально две бригады, одна утаскивает от меня Полину, вторая пытается пришпилить меня к жестким носилкам и заковать шею в «воротник». Руслана я ловлю за руку, уже у самой двери, когда меня выносят на носилках.

– Рус! Где она? Она в порядке? Не оставляй ее одну!

– Я еду с ней в скорой, глаз не спущу.

– Не давай ей рожать, еще рано! – мне страшно от мысли, что с ребенком будет что-то не так. Я в ужасе!

– Врачи разберутся!

– Уговори ее!

– Вас уговоришь, конечно, – хмыкает со скепсисом, – два сапога пара. Вы стоите друг друга по уровню упрямства и дурости в голове! Расслабься, Воронов, и сосредоточься на том, что бы у моего племенника был здоровый вертикальный отец о двух ногах! И с целой соображающей головой! А то уволю! – грозит, – из зятей! Нам овощи не нужны!

Перед тем как меня грузят, я вижу, как уезжает со двора первая скорая с Полиной на борту. Надеюсь, успеют вовремя. Только бы с ней и малышом все было в порядке. Я отдам за это что угодно! И ноги, и голову, и сердце!