Полина

– Что сходится?

Почему у меня ощущение, что мне лучше не задавать этого вопроса? Но я не могу больше молчать.

– Где мы еще встречались? – не отводит от меня глаз, и я знаю, он увидит любую ложь, считает ее обостренным восприятием.

Я прикрываю глаза и вспоминаю фото и видео, что тыкал мне в лицо Толкунов. Интересно, Илья помнит про них? Нашел?

– В офисе… – сглатываю, – ночью. Когда все уходили. На стройке. В машине. В отеле. В поездках. В каменной мастерской, – от этих слов он вздрагивает, и я тоже вижу наш почти поцелуй, который так и не случился рядом с вулканическим ониксом.

Да, там тоже было!

В почти поцелуе теперь намного больше смысла. Не для меня, для него.

– Ты вспомнил?

Медленно качает головой.

– Но я знаю, что мы спали. У нас был секс, много. Ты была у меня дома?

Это все очень похоже на допрос и интонация его мне совсем не по нраву. Секс. Но с какой-то стороны это и есть наша «реальность».

– Два или три раза.

– Здесь чаще?

– Да. Илья, я хочу все объяснить.

Поднимает ладонь, останавливая меня.

– Подожди. Я тоже могу многое объяснить, но от тебя я пока хочу только ответов на мои вопросы.

– Тебе это поможет?

– Идем, – протягивает мне руку, и я не могу не взять ее. Помогает встать и ведет в другую комнату, свой кабинет. Здесь минимум мебели, рабочий стол, кресло, скрытые шкафы, огромное окно и экран интерактивной панели черным прямоугольником на стене.

Весь Илья в этом минимализме и функциях.

Подводит меня к экрану.

– Есть эмоции, – говорит, словно сдерживает себя, – есть ощущения и сны, – касается виска и тут же отдергивает руку. Не хочет показывать боль. – А есть факты.

– Факты?

– Факты нельзя оспорить просто из-за наших желаний. Это ведет к ошибкам. К заблуждениям. К самообману.

– Я ничего не понимаю, – смотрю на него, на глянцевый и черный как бездна экран.

Илья без слов касается экрана и тот загорается, являет нашему взору огромную трехмерную схему, где как диковинное дерево или паутина надписи и линии между ними. Я в шоке приоткрываю рот и пытаюсь осознать, охватить своим разумом весь этот масштаб.

Там записаны места, даты, события, имена. Я, Света, Илья, Толкунов. Четыре действующих лица. И по каждому из них целое облако почти несвязанных слов, которые висят в воздухе вокруг или привязаны «ниточками» связей.

Выглядит невероятно… безумно. Или гениально.

И я вдруг понимаю, что это Илья пытался воссоздать свою отсутствующую память. Вот так, вручную собирая осколки, склеивая из них что-то похожее на правду.

На факты.

Но несмотря на мое отличное пространственное мышление и познания в психологии, я не вижу там того же, что видит и он. Это дебри и изнанка его мозга, в которую я будто бы заглянула без спросу, открыв черепную коробку.

Это пугает.

И завораживает одновременно.

Илья стоит полуголым в одних штанах, и полностью обнажённым в своих эмоциях. Выворачивает себя наизнанку. Мясом наружу.

То, как он смотрит на панель, визуальный образ на ней, свое детище, рожденное в муках и бессоннице, заставляет меня ее бояться.

Он касается пальцами своей «паутины» и поворачивает ее, вынуждает меня читать обрывки мыслей, ощущений, ассоциаций, дат и фактов, к ним приклеенных.

Но больше всего меня поражает не это, а цвета, которые он использовал для схемы. Все нити, что тянутся к его собственному имени белого цвета, к Толкунову – серые, к Свете – бирюзовые, к моему имени – красные как артериальная кровь. Они тонкими сплетениями святятся в бирюзовом облаке, как вены или сосуды, а в сердцевине их так много, будто это кровоизлияние в мозг.

Я вижу, как на лице Ильи вздрагивают мышцы, словно ему больно, но он все равно касается пальцами красных линий.

Почему он выбрал этот цвет?

– Это выглядит бредово, но я все сопоставил. Здесь даты моих встреч, события, собранная мной информация из… нейтральных источников. Рабочие расписания, календари, журналы посещений от охраны, финансовые отчеты… Жаль телефона моего не было, я потерял его в аварии.

– Боже, как ты все это собрал? Сколько времени на это ушло? – не могу скрыть свой шок.

– Три дня… может пять. Мне не спалось. – Трет коротко лицо, словно хочет убрать остатки дурмана. – Я записывал и отмечал все, что происходило и имело значение. Что можно использовать для воссоздания полной картины. – Поворачивается ко мне, бледный, с глубокими тенями под глазами. – Отвечай, мне, пожалуйста, да или нет. Хорошо?

– Может, я просто все расскажу?

– Да или нет! – срывает его на мгновение, – пожалуйста.

Его психика шаткая, хрупкая, словно он еще раз вышел из комы. Это отмена или что-то большее? Как мне понять? Что мне с этим делать?

– Хорошо!

– Это началось во время выставки?

– Да.

– Мы переспали в отеле?

– Да.

– А потом продолжили это, когда вернулись?

– Да.

– И все очень тщательно скрывали?

– Да.

– Это была моя инициатива?

– Да.

– Я был очень настойчив и даже серьезно обосновал это?

– Да!

Чуть вздрагивает, моргает часто, прячет эмоции.

– Ты знала, что я был не свободен? – ломает его голос.

– Что? – я смотрю на схему, бирюзовый, красный.

Почему он выбрал этот цвет?

Илья медленно двумя руками растягивает паутину, превращая ее в изогнутую туманную фигуру, похожую на Млечный путь. Он тянется теперь через весь экран.

Хронология – догадываюсь я.

– Ты знала, что я был тогда несвободен? – смотрит на меня, читает, сканирует ложь.

Но мне не о чем лгать! Я в те дни об этом вообще не думала.

– Ты знала?.. – шепчет, растягивая «млечный путь», который почти полностью нежно бирюзового цвета, внутри него мое красное «кровоизлияние». Вьется, пропадает и появляется.

Пульсирует.

Мне тяжело дышать…

Почему он выбрал этот цвет?

– Ты. Знала. Полина? – почти без звука.

– Нет, – смотрю в его глаза, я хочу его понять, но только проваливаюсь в бездну. Они не зеленые, не карие, они пустые.

Я ничего тогда не знала. Весь сюрприз ждал меня уже позже. На пороге его квартиры рано утром.

Илья тяжело сглатывает, прикрывает на мгновение глаза, опять пряча за ресницами эмоции. Так, словно мне не верит, но принимает ответ.

– Это время, – шепчет и ведет рукой вдоль «млечного пути», сдаваясь и пытаясь мне все объяснить.

Не хочу. Не надо. Пожалуйста… не показывай мне изнанку «нашего времени».

– Это Света, – ведет по бирюзовому ладонью, слова и ниточки вздрагивают как пружинки, смешиваются с белыми. – Она мое прошлое… до тебя.

Потом касается «кровоизлияния», отчего то вздрагивает и замирает. А вокруг него голубое облако. Бирюзовый, смешанный с белым. Эта «карта памяти» как живая.

– Лана мое прошлое… одновременно с тобой.

И я понимаю, что это значит. Осознание вползает в меня теми же образами, что я вижу перед глазами. Медленно, тягуче, вздрагивая от стука моего сердца. Я вижу даты возле имени Светы. Это дни и месяцы, которые я думала, что Илья принадлежит только мне.

А в другие дни у них были встречи. Они проводили вместе дни. Ночи. Недели.

Илья ведет пальцем по красной линии, задевая даты наших свиданий в квартире, офисе, апартаментах, на стройке.

Как он все это собрал? Почему?

А я ведь подтверждаю все его факты.

– Это, – останавливается пальцем в точке, где красное концентрируется и исчезает, будто обрубили. – Наш конец. Там авария. Кома… – Замолкает, проваливаясь на мгновение в себя.

Моргает.

Двигает дальше бирюзовый «млечный путь».

– Это мое настоящее.

Еще, еще. Каждый день. Каждый вечер, каждую ночь. Больница, дом, поездки, рестораны, дом, работа, дом, дом, дом…

Весь его путь в настоящем бирюзовый.

Палец останавливается на крохотной красной точке, она будто капля крови на экране. Потом на другой. Еще. Еще. Дорожка капель и большой всплеск «Вулканический закат».

Наш почти поцелуй.

– Это всего лишь агония, – говорит без эмоций.

Я не хочу этого слышать.

Я не могу это слушать!

Это агония НАС?!

Почему он выбрал этот цвет?!

– Мы должны это прекратить, – произносит спокойно. Даже слишком.

– Что ЭТО? – я уже прекрасно понимаю, что именно за «чудовище Франкенштейна» он для себя собрал. Доказательства того, что было между нами на самом деле. То, о чем я тогда не знала, а он ловко прятал.

И я даже не собираюсь скрывать, как мне больно. Мы облучимся оба. Скорчимся от этой радиации. Ей все равно, в какую сторону фонить.

– Полина, ты моя любовница.