Полина

Я любуюсь.

Если бы не ядовитая подсветка соседней башни, в комнате был бы полный мрак. Но она наполнена переливами ярких меняющих цвет огней.

Даже во сне у Ильи очень усталый вид.

Что ты с собой делаешь? Для чего так себя истязаешь? Или эти испытания тебе достались извне, от других людей?

Но думать о других я не хочу, да и не могу, глядя на него.

Похудел, скулы заострились, чуть впали щеки, еще сильней подчеркнув линию челюсти. Так зарос щетиной, что это уже почти борода. Волосы отросли и чуть вьются мягкой волной.

Я безумная, влюбленная и беременная женщина. Я плавлюсь от его мужской красоты, и сердце мое трепещет. А его сердце бьется сильно и размеренно под рельефными мышцами и ребрами. Я кладу ладонь на его грудь и чувствую каждый удар.

Хочется закрыть глаза и представить, что ничего произошедшего с нами не было. Ни аварии, ни амнезии, ни мучительных месяцев после. Лежать на его груди и купаться в сиюминутном счастье от возможности быть вдвоем.

Тогда, встречаясь и наслаждаясь друг другом урывками, мы не понимали своего счастья. Казалось, что это какое-то безумие, каждая встреча может быть последней. Потому что… наскучит, остынем, перестанем чувствовать этот обжигающий азарт и скатимся в привычку.

Словно это была игра.

А сейчас кажется, что это было самое счастливое время в моей жизни.

Все познается в сравнении. На контрасте.

Сложно вообразить что-то контрастней нашей жизни.

А Илья такой теплый и живой, мне так спокойно впервые за много месяцев. Кажется, даже малыш притих или уснул внутри меня, чувствуя рядом папочку. Его невозможно не чувствовать.

В нем невозможно не растворяться.

Мои глаза закрываются сами собой.

Как же я устала.

***

Из глубокого, сладкого забытья без сновидений меня вырывают неясные ощущения. Чувство тревоги и паники, от которых сердце вдруг заходится в быстром беге и заставляет распахнуть глаза.

 Комната утопает в красных лучах рассветного солнца, разлитых по постельному белью, по коже чуть блестящей от испарины. Я все еще на плече у Ильи, и это его сердце бьется так быстро под моей щекой, а не мое.

Хотя теперь и мое тоже.

Я приподнимаюсь на локте и понимаю, что ему снится кошмар, Воронов все еще крепко спит, но то, что происходит в его сознании, заставляет его вздрагивать, хмуриться, часто дышать.

– Илья, – приподнимаюсь на локте с осознанием, что я полностью отлежала всю свою правую половину. Ох, моя спина. Но… – Илья, проснись, – тереблю его осторожно, чтобы не пробудить слишком резко. – Воронов, это кошмар. Проснись.

Тру его щеку, шею, чуть трясу за плечо, но просыпаться он и не думает, лишь глубже зарывается в свой страшный сон. Дышит еще чаще, шепчет что-то без звука, одними губами. Одной рукой вдруг сгребает меня за плечи и вжимает в себя.

Это явно неосознанный жест, но мое сердце подпрыгивает от этого ощущения. Он так прижимает меня к своей груди, впивается пальцами в платье на спине. А второй рукой мнет одеяло, на котором мы лежим.

– Тихо, тихо, все хорошо, – пытаюсь пойти через нежность, глажу его по волосам, скуле. – Ты в безопасности, – один бог ведает, что ему там снится, но хочется все это забрать.

Безуспешно.

Приподнимаюсь выше, он уже вздрагивает всем телом, чуть стонет, и я не выдерживаю, наклоняюсь над ним и припадаю к сухим, обветренным губам.

Невозможно словами и даже мыслями описать то, что чувствую я, потому что внутри меня буря. Это я возвращаюсь в наше не такое уж далекое прошлое, где я и Илья сплетаемся в объятьях и поцелуях. Где мы существуем, пусть и на короткие моменты, но только друг для друга.

Вырываем кусочки этой безумной эйфории из лап зубастой серой рутины и правил, которые так сладко нарушать вдвоем. Растворяться, кружиться, сгорать как мотыльки каждый раз, как в последний.

Я горю и таю в этом пламени, потому что мои губы слились с его. Все мои чувства, вся моя боль и любовь, вся моя нежность и страсть в этом поцелуе, в этом дыхании, что я дарю Илье. Отдаю!

И как в сказке я хочу, чтобы он проснулся!

Чтобы этот пламенный вихрь снял с него чары. Вернул мне моего Илью!

Того, что горел вместе со мной, дышал мной, как и я им, сплетал наши пальцы вместе. Глядел на них, словно удивляясь, как это могло с нами произойти? Без всякой логики, без поводов, без объявления войны.

Он хотел меня уволить, я хотела его разорвать от злости за упрямство! Мы были врагами в тот миг! А оказались вместе.

И что я могу еще желать, если вся наша любовь с момента «рождения» была ВОПРЕКИ? Всему и всем. Даже нам самим.

Пусть вопреки всему проснется моим!

И я чувствую, как Илья резко и длинно вдыхает, будто вынырнул с глубины, пальцы на моей спине на мгновение сжимают сильней, впиваются мне в кожу. И губы вдруг оживают, отвечая на мой поцелуй.

Я ликую в душе! Он отвечает, он мой!

Моя ладонь сама ложится на его щеку, потому что…

Илья вдруг резко перехватывает мою руку и отворачивается, разрывая поцелуй. Отшатывается. Мне приходится и самой открыть глаза и приподняться.

И вижу я совсем не то, что ожидала. Потому что в глазах Ильи самый натуральный шок в темных расширенных зрачках. Выдох вырывается с шумом из его приоткрытых губ.

– Что ты делаешь? – отталкивает мою руку, и одним движением он уже в полуметре от меня, на локтях в смятой постели. Озирается дико по сторонам, будто во сне был в совершенно другом месте. – Как ты сюда попала?

В хриплом голосе столько эмоций.

Я сажусь, опираясь на руку, живот уже прилично мешает.

– Извини, не хотела тебя пугать. Тебе снился кошмар, и я пыталась тебя разбудить… всеми доступными способами.

– Это не отменяет моего вопроса, – отодвигается еще больше и в моей груди колет осознание, что я, кажется, слишком много хочу.

Это не сказка.

– Зачем ты меня поцеловала? Вылить воды не вариант? – звучит уже раздраженно, и я не могу понять почему.

– Я все еще могу, раз тебе это нужно! – разворачиваюсь и сажусь на край кровати, он смотрит совершенно диким взглядом на мой живот. Нервно облизывает губы. – Ты сам сделал мне доступ в апартаменты, мой отпечаток в базе! – подталкиваю его к нужной мысли.

– Черт, черт… Черт! – Илья тоже резко садится и закрывает лицо руками, трет его с силой, будто все еще хочет проснуться от кошмара, но никак не получается. И я вижу, какой же он «разорванный» снаружи и изнутри.

Чуда не случилось.

– Я волновалась, что ты совсем исчез, решила проверить, все ли с тобой в порядке учитывая…

– Извини, – срывается вдруг с места и врезаясь в углы, исчезает из спальни. Я слышу, как хлопает дверь в ванную комнату, что находится рядом.

– Ох, боже мой, – теперь уже я тру виски, – не так я себе это представляла. Хотя что я вообще могла представлять?

Толку говорить с собой? Я встаю, тяжело опираясь на кровать, и иду к двери в ванную. Зачем? Не знаю! Не могу не идти.

– Илья? – уже хочу постучать, но слышу то, что он не хотел бы, чтобы кто-то слышал. Его тошнит. Мучительно и болезненно.

Хочешь сломать мужчину, влезь в момент его слабости, чтобы усилить эффект. Нет, спасибо. Я проверяю, ручку двери, которую он, конечно же, запер и отхожу подальше.

Мне больно за него. Но…

– А ведь вряд ли у тебя токсикоз, да? – я отхожу еще дальше, вспоминая свою настоящую миссию. Кроме того, что я пыталась найти в его лице защиту от Толкунова, мне было жизненно необходимо знать, что он жив и здоров.

Ведомая благими намерениями, я иду в спальню и осматриваю все поверхности на предмет коробочек от таблеток. Пару дней назад Глеб мне рассказывал подробности о том, что у них может быть масса неприятных побочных эффектов, а еще что их даже бросить просто так нельзя. Нужен постепенный выход с медленным понижением дозы.

Я самым наглым образом обшариваю все шкафы и ящички в спальне, даже не сильно мучаясь угрызениями совести. Ничего не нахожу и иду на кухню, подметив, что из ванной теперь слышится шум включенного душа. Хорошо, может, придет в себя.

На кухне тоже все проверяю, не забываю заглянуть даже в мусорку, но и там нет следов лекарств, только упаковки от еды из доставки, некоторые даже не распечатанные.

Устало сажусь за обеденный стол и думаю. Если он больше не пьет таблетки, нечему больше блокировать его память. От этой проблемы он теперь избавлен, сам справился. Но то, как он выглядит, и жесткость, с которой его полоскает, очень похожи на симптомы резкой отмены, про которые говорил Глеб.

Зато теперь мне понятно, почему он скрылся от посторонних глаз. Зная его, никому не может быть позволено увидеть его в таком виде, И я не исключение. Этот волк предпочтет сдохнуть в одиночестве, но не потерять статус всесильного вожака стаи.

Но я пришла, и Илья теперь определенно сердится.

Заварить бы ему чаю, хотя бы ромашкового, думаю я и снова поднимаюсь, бесплодно ищу на глянцевой, голой и высокотехнологичной кухне нужные для этого компоненты: чай и кипяток.

Мужчины!

Ничего здесь нет, кроме космического вида кофемашины и чашек для нее! А еще алкоголь! А в холодильнике даже молока нет! Там вообще один лед! Ну и как его лечить?

– Что ты делаешь? – раздается за спиной, и я едва не роняю чашку из рук.

– Чаю хочу… – разворачиваюсь, – заварить.

Видя его грозный вид, решаю не говорить слово «тебе». Попробуй погладить раненого волка, чтобы он не откусил тебе руку.

– У меня нет чая, – подходит, забирает чашку из моих рук и ставит на подставку кофемашины. – Какой кофе хочешь?

– С… молоком, – мой голос тише, я вижу, что душ не сделал ему лучше, я почти чувствую, как болью фонит от его кожи. Как радиация. – Ты не помнишь? Я люблю…

Звякает чашкой о стол.

Снова трет лицо, с мокрых волос капли падают на спину и катятся, как слезинки вдоль позвоночника до резинки спортивных штанов.

– Сядь, – вырывается у него – Пожалуйста, – уже тише.

Я послушно отхожу и опускаюсь на стул, не знаю, куда девать руки. Куда девать себя, нет у меня свинцового щита от его эмоций. Мне уже почти больно.

Но Илья не садится передо мной, разворачивается и складывает руки на груди. Запирает себя за замком, закрывшись от меня. Губы бледные, взгляд темный.

– Мы были здесь вдвоем?

– Были, несколько раз. Ты меня приводил, потом сделал доступ, но я никогда не приезжала сюда одна. Только с тобой.

Кивает, смотрит в пол, зрачки двигаются вместе с его беспокойными мыслями.

– Я просто очень хотела, чтобы ты вспомнил…

– Сколько раз? – вновь прерывает меня.

Я задумываюсь, свожу брови.

– Четыре.

– За какой срок? Сколько мы были… – теперь сам не договаривает, но я понимаю, о чем он. Вместе?

Он все же вспомнил?

– Три месяца.

Вновь кивает, взгляд устремлен в пол, но мысли в себя.

Ну же! Вспомни! Если ты бросил таблетки, сейчас самое время! Если вообще задался таким вопросом, осознал, что я здесь была!

Но Илья сжимает губы, коротко их облизывает. Я вижу, как кровь еще больше отливает от его лица и сжатых губ.

– Значит, все сходится.