Полина

Я полна решимости, иду в кабинет к Воронову, чтобы рассказать ему про таблетки. Нельзя больше откладывать этот разговор. Невозможно точно сказать, с какой целью врач прописал эти препараты Илье, но он должен знать, что ему от них не становится лучше.

Несколько часов я искала в интернете информацию про эти лекарства и все найденное очень неоднозначно. Не понять, как и с большинством сложных лекарств, помощь это или усугубление проблемы. Есть и неоспоримые плюсы, и побочный эффект.

– У себя? – на ходу спрашиваю Анфису, врываясь в приемную.

– Стоп, стоп! Нет его! – тормозит меня уже у двери.

– Вышел? Когда вернется? – смотрю на часы, обедать еще рано, переговорная была пуста. Куда мог уехать?

– Его сегодня не будет.

– Что значит, не будет? – разворачиваюсь к ней, на душе сразу же неспокойно, – заболел? Это из-за вчерашнего?

– Мне не доложился, – пожимает плечами, – только отдал утром распоряжения, что работает на удаленке, все срочные вопросы через Толкунова. А по проекту просил сказать, что полностью доверяет тебе закончить без него.

– В каком смысле закончить без него? – во мне тут же все закипает. Не потому, что проект еще не финишировал, это вообще не проблема, там не так много осталось, подрядчики отлично справляются, раньше сроков. А потому что нашел время! Я же его шла спасать!

– Ну, Полин, – разводит руками. – Что я могу сказать? Начальник так решил, меня уведомил. Разгребаю что могу. У тебя срочный вопрос? К Игорю Валерьевичу тогда.

– Мне нужен лично Воронов, – я достаю телефон и при Анфисе ищу в контактах Илью. Уже плевать на все. Но в телефоне сигнал о недоступности абонента. – Телефон не работает. У тебя есть с ним экстренная связь?

– Есть, – чуть прищуривается Анфиса. – Но я тебя обломаю, тот телефон тоже отключен.

– Что же это за связь такая без связи?

– Чем ты такая волшебная, Волкова, что именно тебе вдруг нужна связь? Ильи Андреевича нет ни для кого, а это значит у него есть на то причины. И неважно какие, по здоровью, семейные или любые другие! – заметно сердится, уж не ревность ли это. – Если что-то изменится, я тебе сообщу. А пока, – вежливо указывает на выход, – кабинет напротив и Игорь Валерьевич ждут тебя с твоими срочными проблемами. И вообще, прояви к человеку внимание, и так из кожи вон лезет, смотреть больно.

– Это ты о чем? – теперь я смотрю с подозрением.

Анфиса закатывает глаза и качает головой.

– О том, что Толкунов по тебе откровенно с ума сходит, а ты его динамишь!

– Анфиса, ау! – качаю головой и указываю на свой живот.

– Ой, как будто никто не знает, что ты беременная одна осталась? Если отцу ребенок не нужен, хватай и беги самый лучший экземпляр, что можно было только вообразить! Красивый, серьезный, свободный, при деньгах! – поднимает палец в своей рекламе. – Чего тебе еще надо? Любви неземной? Очнись! Не бывает ее! Вот, – тоже машет на мой живот, – отличное доказательство!

– Во-первых, моя беременность и тем более отец ребенка тебя не касаются, а во-вторых, с чего ты взяла, что Толкунов на меня глаз положил?

Манит меня пальчиком, чтобы шепнуть секрет.

– Я с его двоюродной сестрой знакома, можно сказать, дружу, – шипит, – мужик голову потерял, а ты его все за нос водишь, цену набиваешь. Ну и чего ты добьешься? Останешься одна с ребенком? Полиночка, ну нельзя же так себя не любить!

– А я как раз таки люблю! – припечатываю и ухожу из приемной. Не буду даже уточнять, кого я люблю и, что за ним тут бегаю как дура, память вернуть пытаюсь. Чтобы у ребенка был отец! И вообще!

Козел он все-таки! Воронов!

Что за выходки?! Сбежал куда-то!

Но сердце колет от переживаний за него, не могу быть равнодушна. Ох, уж этот пробудившийся материнский инстинкт, оберегать и защищать свое. И малыш как чувствует, тоже шевелится в ответ, приваливаюсь к стене у самой двери и закрываю глаза, глажу животик.

Ты мой маленький, что за уйма бед свалилась на тебя еще до рождения? Ну почему не получается как у всех нормальных людей?

– Светик, привет! Как хорошо, что ты позвонила! А я как раз беспокоилась, – я «просыпаюсь» и сразу превращаюсь в слух, из кабинета несется воодушевленный голос Анфисы. Этот тот самый Светик-семицветик из прошлого приветик?

– Да? Мхм. Конечно! – слышу только ее ответы, – главное, чтобы все в порядке было, а тоже мы все беспокоимся. Любим же нашего Илью Андреевича.

Закатываю глаза. Любим. Аж кушать не можем всей компанией и филиалами.

– И что он? Да? Ну уже получше? Хорошо, – новая порция односложных реплик, но хотя бы вырисовывается, что Илья не при смерти, и чувствует себя лучше, не угробила я его своей «психо-шоко-терапией».

– Да ты что?! – раздается еще громче, и даже я смущенно оглядываюсь по сторонам, не услышал ли кто. Но просторный холл пуст, между кабинетами руководства не носится такая же толпа сотрудников, как на нижних этажах. Тут тишь да благодать.

– Божчеки, как я рада за вас! Серьезно? Ой, ой! – возгласы, – и какой срок? А уже сказала? Обрадовался?

Чего…

– Не могу поверить, наш Илья Андреевич будет папой! Как волнительно!

Чего?

– А ты ему? Да? А он что? Замуж? А-а-а-а-а!!! – от восторженного визга Анфисы у меня закладывает уши.

ЧЕГО?!

Срок?! Папой?! Замуж?!

Горло перехватывает паралич и перед глазами плывут черные пятна, кажется, я сползаю по стене вниз и больше не могу разобрать, что она там еще верещит.

Нет. Нет. Нет! Так нельзя!

Это же… не может…

– Полина! – кто-то подхватывает меня, твердые большие руки, приобнимают, тянут вверх. А потом просто отрывают от пола и куда-то несут. Я даже толком не понимаю куда, перед глазами все плывет и кружится. Это бред, мне приснилось.

– Полина? Тебе плохо? Врача позвать? – фокусируюсь на лице чуть расплывчатого Игоря. Медленно качаю головой. – Вот, воды попей, – протягивает красивый ребристый стакан с водой. – Дурно стало? Душно?

– Все хорошо, – делаю пару глотков ледяной воды из стакана, и все немного проясняется. Я в кабинете у Игоря, на его диванчике для отдыха. – Обычный беременный ритуал, периодически отъезжать в обморок, – безбожно вру. – Уже все хорошо, спасибо, Игорь Валерьевич.

Берет мои руки в свои ладони и прижимает вдруг к губам, целует мелко и часто.

– Так напугала меня, я уже хотел скорую вызывать.

И он туда же. Боже, дай мне сил.

– Я просто плохо поела, это бывает, сахар упал или… что-то там, – пытаюсь вытянуть руку.

– Ну почему ты так ко мне? – вновь заводит свою пластинку, – я ведь к тебе всем сердцем. Искренне. Я волнуюсь за тебя, даже о твоем ребенке.

– И поэтому угрожаете авторским правом? Действительно, настоящая любовь. Сейчас заплачу, как трогательно, – вытираю воображаемую слезу и сажусь на диване, забираю руку из его хватки. – Мне полегчало, я пойду, еще работы навалом.

Игорь глубоко вздыхает, и мягкость на его лице вновь пропадает без следа.

– Я видел, что ты подслушивала, Полина.

– Голова закружилась, не успела уйти.

– И видел, как часто ты к нему ходишь.

– К кому?

– Брось, Лина, не нужно играть со мной в эти игры. С момента возвращения Воронова ты вокруг него просто вьешься, как мотылек у огня. И я не хочу строить догадки, но они сами напрашиваются. Голова у тебя закружилась после слов Анфисы, что он женится, да?

Ах, ты белобрысый черт! Тоже подслушивал тайком и подглядывал, благо твоя секретарша на больничном, терся в приемной и все услышал в подробностях.

Я встаю с дивана, расправляю платье на животе.

– Не обсуждай со мной эту тему больше ни-ког-да! Хорошо? Игорь, – выделяю имя, подчеркивая, что сейчас мы не начальник и подчиненная. Но мне совсем не нравится, куда он ведет.

– А не то что?

Стискиваю зубы.

Мне нечего ему ответить, что может иметь хоть какой-то серьезный вес. Я пешка, а он ферзь.

Но я что-нибудь придумаю! Я вылезу из этого удушающего захвата «неземной любви»! Черта с два он меня получит!

***

Илья

Кабинет Гольдмана выглядит почти безупречно, выверено до малейшего штриха. Словно каждый предмет в нем выполняет свою терапевтическую функцию. Никаких фотографий, эмоций, случайных деталей.

Холодные цвета. Плотные стены. Сдержанная тишина.

На полках – книги с тёмными корешками: психология, когнитивные функции, влияние травмы на восприятие. Окно затянуто тонкой полупрозрачной шторой, рассеянный свет ложится ровным пятном на пол. Никаких резких контрастов. Никакого времени.

Даже часы – беззвучные.

Здесь тишина не лечила. Она усыпляла.

Я сижу в низком кожаном кресле, немного откинувшись назад. Гольдман сидит напротив – по диагонали, немного в стороне от моего поля зрения. Говорит тихо. Мягко. Как будто гладит голосом по вискам.

– Я не понимаю, – снова говорю глухо. – Если мы были вместе, если Света была для меня такой важной… почему я не чувствую этого? Ни привязанности. Ни яркого влечения. Я знаю, что она рядом. Что она заботится. Что ждёт ребёнка. Но внутри… – качаю головой, не знаю, какие слова подобрать для объяснения этого диссонанса внешнего и внутреннего.

Света сделала для меня неизмеримо много, и она прежняя, женщина, к которой я был глубоко и долго привязан. Я же знаю, что испытывал к ней чувства!

Гольдман выдерживает паузу. Очень точную.

– Это нормальная реакция при вашем типе амнезии, – говорит чуть хрипло, голос выдает возраст. – Память не исчезла – она заблокирована. И чувства – это тоже память, Илья. Вы не можете вспомнить любовь, потому что дверь к ней пока закрыта. Но мы можем её открыть.

– Гипноз?

– Не внушение. Восстановление. Вы не получите новую информацию – вы просто доберётесь до той, что внутри вас. Вы же хотите понять, правда?