Полина

Достигла ли я хоть чего-то?

Все эти игры с разумом, подсознанием и памятью. Наши бесконечные разговоры, места, где он был, жесты и касания, что он так хорошо знал, слова, которые он должен был вспомнить. И поездка за камнем как вишенка на торте.

Нам представилась идеальная возможность остаться вдвоем.

И теперь я чувствую, что да! У меня все получилось. Моя мягкая психологическая сила пробила стену беспамятства, Илья сам сделал первый шаг.

Вопрос, что он задал в лифте, было ли что-то между нами, родился в его сознании самостоятельно. Илья пришел к этой мысли. А это может означать только одно – это воспоминания.

Мы должны закончить наш разговор!

Спустя несколько часов я освобождаюсь от срочных дел и иду в приемную к Илье, чтобы свести все концы и ответить на его вопросы. Нет у меня больше сил тянуть и щадить его психику. Скоро уже и моя не выдержит.

Пришло время ему рассказать, что у нас не просто «что-то было», мы были максимально близки. Мы провели вместе около трех месяцев, у нас будет ребенок, и Илья сделал мне предложение. Сам! Вот мое доказательство – кольцо на пальце!

Я рискую его здоровьем, но чувствую, что на этих горячих воспоминаниях проще всего продвинуться дальше. Быть может, это будет больно, но раз стена не продавливается мягко, нужно ее пробить.

– Анфиса? – зову в приемной Воронова, где дверь прикрыта, но секретарши на месте нет. Заглядываю в маленькую подсобку, где она может варить кофе. И там пусто.

Зато в самом кабинете Ильи дверь не закрыта.

Что ж, войду так. Именно за этим я и пришла. Сжимаю телефон в руке, который взяла с собой, на случай срочных звонков.

Но внутри кабинета меня ждет сюрприз, Ильи нет, но перед его большим столом стоит, согнувшись Анфиса, и перебирает какие-то коробочки.

– Анфиса? Привет, а где Илья Андреевич?

Секретарша оборачивается, вид у нее взволнованный, в руках одна из коробочек, и я могу разглядеть, что это какие-то таблетки.

– Что-то случилось? – сердце в моей груди сразу ускоряется, беспокойство колет под ребра.

– Прикрой дверь, Полин, – Анфиса устало убирает завитые каштановые волосы от лица. Я закрываю дверь и иду к ней. – Нет его, домой отправили. Хотя по мне так лучше бы скорую вызвали.

– Что с Ильей?

Она откладывает коробочку.

– Вернулся бледный как смерть, сказал никого не пускать и заперся. Ну я подумала, мало ли, разозлился, бывает такое. Особенно после аварии он стал более вспыльчивый.

– А скорая зачем? – я тут же вспоминаю, что он жаловался на головную боль. Все настолько серьезно?

– Я подождала, постучалась, никакого ответа. Позвонила ему, тоже тишина, Пришлось вызвать начальника охраны, и мы вскрыли дверь. Замок-то электронный, а Илья Андреевич его замкнул даже от меня. Мы входим, а Воронов на диване, лежит и не двигается, я так испугалась! Я его зову, трясу, а он не просыпается! – Анфиса накрывает ладонями щеки, и я даже, наверное, могу ее понять, но…

У меня самой пол уходит из-под ног, перед глазами темные пятна. Это что? Это все из-за меня? Это из-за «поцелуя», разговора и ответа «да»?

Это я что ли с ним это сделала?

– Полина, – слышу голос сквозь шум в ушах, когда приваливаюсь к столу, – Полиночка, ты что? Что же я делаю, беременной такие вещи рассказываю, – что-то бормочет, а я пытаюсь проморгаться.

– Анфиса, он в порядке или нет?! – прикрикиваю на нее. Она вздрагивает и приходит в себя.

– Мы его разбудили, он проснулся. Уже хотели скорую вызвать, а Воронов сел и говорит, что все хорошо, и просто спал, потому что голова болела. А какое может быть хорошо, если лежал как мертвый? Мы его домой отправили, водителю сказали, чтобы следил за ним. А дома уже и Света.

Я потираю лицо ладонью, кажется, я поседею раньше, чем рожу.

– Ты не переживай так, Полиночка. Тебе же нельзя волноваться, – не унимается Анфиса, – может, присядешь? Водички принести? С Ильей Андреевичем все хорошо будет, я Свете позвонила, она присмотрит и к врачу его отправит.

– К врачу, это хорошо, – поднимаю на нее взгляд, меня за минуту будто выпотрошили, – а это все его? – киваю в сторону стола, где целая коллекция коробочек и все пластинки с таблетками вынуты.

– Да, Света попросила пересчитать все его лекарства, чтобы понять, сколько и чего он выпил. А вдруг бы передознулся каким? Это же кошмар!

– Кошмар не то слово, – я оглядываю коробки и на них незнакомые и сложные названия. Я не медик, и очень жаль. Вдруг реально что-то сверх вредное выпил бы.

Наконец, меня посещает здравая мысль. А ведь Глеб знает, что это и зачем Илья пьет! Мне срочно нужен Глеб!

Я разворачиваюсь к столу.

– Как много, а я думала, с Ильей уже все хорошо.

– Потому и хорошо, – кивает на таблетки, – Света сказала, что они его стабилизируют. Но что-то все равно сегодня сорвался, – размышляет вслух, а меня коробит от имени этой стервы. Слишком хорошо ее помню.

А вот о причие срыва, кажется, я знаю лучше всех.

– Анфиса? – слышно из приемной и это Игорь.

– Ой! Я сейчас, Игорь Валерьевич документы занес, – почти убегает, резко оборачивается, – только ты никому про это не рассказывай! Вообще, молчок о том, что здесь видела! Не подставляй меня и Илью Андреевича.

– Я могила, – застегиваю воображаемую молнию на губах. Анфиса спешно уходит, и я слышу их с Игорем голоса.

Тут же хватаюсь за телефон и начинаю фотографировать упаковки лекарств, разложенные на столе. Стабилизируют, значит. Теперь мне стопроцентно нужен Глеб и его медицинские мозги, чтобы разобраться, чем таким пичкают Илью.

А вдруг память к нему не вернулась как раз из-за неправильного лечения?

Наделав фотографий, спешу из кабинета, но в приемной все еще торчит Толкунов.

– Полина, солнце, ты мне как раз и нужна! – сразу расцветает он. Знаю я, для чего я ему нужна, опять начнутся песни про то, как я ему нравлюсь, и приглашения на ужины, в театры, прогулки.

Хуже банного листа, я и так у него на коротком поводке из-за авторских прав на дизайн, и пока мой знакомый юрист не ответил на мое письмо с вопросом, как мне выцарапать свои права, послать я его напрямую тоже не могу.

– Ой, Игорь, мне позвонили, не могу, спешу, убегаю, потом! – вылетаю из приемной почти бегом.

– Осторожней! – слышится от него вслед.

А я прямиком в свой кабинет, руки трясутся от волнения, телефон скользит во влажной ладони. Плюхаюсь в свое эргономичное кресло с поддержкой поясницы и только сейчас ощущаю всю тяжесть своего тела. Да, уже не грациозная лань.

Чувствую, как в ответ на мои мысли малыш внутри шевелится.

– Спасибо, маленький, я тебя тоже люблю. Но нам надо спасти папочку, а то вдруг его неправильно лечат, и он нас не вспомнит?

С пульта на столе блокирую дверь в свой кабинет, чтобы никто не вломился, есть у меня такие сотрудники, которые ходят как к себе домой без стука. Набираю Глеба, испытывая укол совести, что давно не звонила Руслану. Все позже!

– Да? – звучит отстраненно, Горин точно не посмотрел, кто звонит.

– Глеб, привет, это Полина, я не вовремя? – он же врач, может быть на дежурстве, а тут я.

– Привет, кнопка, нет, все хорошо, – меняется интонация его голоса, – только вырвался на перерыв, обед себе грею. – Как дела? Ты в порядке?

Логичный вопрос, просто так я ему нечасто звоню.

– У меня все нормально, у малыша тоже, шевелится уже, – глажу живот, где кто-то тоже нервничает, не иначе, – мне нужна твоя помощь, как врача.

– Как врача? Хм, я тебя слушаю. У тебя проблемы или?..

– Нет, не у меня. Помнишь, я тебе говорила, что к Илье не вернулась память? И мы еще обсуждали мягкие методы из психологии по ее стимулированию без нанесения новых травм.

– Да. Не получилось?

– Наоборот, получилось. Он явно начал на них реагировать, тактильные и пространственные методы, я ему напомнила один наш эпизод. – Вспышкой перед моим сознанием появляется наш почти поцелуй и другой, прошлый, когда мы оставались в этой темной комнате и целовались с пожирающей нас страстью. – Он меня почти поцеловал, сам. А потом спросил, не было ли у нас отношений.

– Супер! Особенно, если сам дошел. Прогресс, я уже почти потерял надежду.

– Есть большое «но»! Этот почти поцелуй вызвал у него жуткую мигрень, страшный какой-то приступ, и это случилось не в первый раз. Может такое быть, что это связано с воспоминаниями?

Глеб раздумывает не долго.

– При посттравматической амнезии такое возможно, – размышляет вслух, – Если он испытал сильную эмоцию, связанную с забытым воспоминанием, это может вызвать не только мигрень, но и вегетативную реакцию. Мозг как будто борется: сохранить «новую» версию реальности или пустить обратно старую. Это нормальная реакция для его состояния.

– Почему борется, а не просто вспоминает? – не могу подавить возмущение, сомнения меня не отпускают. – А если… это не просто эмоция, а что-то вызванное лекарствами? Я видела, что он сейчас принимает очень много таблеток.

– Хм, ты знаешь, какие именно?

– Я видела коробки у него в кабинете, флупен…чего-то там… сейчас отправлю тебе фото, – скидываю снимки через мессенджер.

Глеб молчит минуту.

– Странно, большинство препаратов вполне допустимые, обезболивающие, ноотропы, но парочка меня смущает.

– Какие?

– Один из них антипсихотик лёгкого действия, его иногда назначают при тревожных расстройствах. – Мрачнеет голос Глеба, – вполне рабочий, но у него есть побочка – снижение эмоционального фона, апатия, притупление ассоциативной памяти. А второй – ещё хуже. Его используют при агрессии или навязчивых состояниях. Он сильнее давит эмоции и подавляет возбуждение в лимбической системе.

– Значит, это… мешает ему вспомнить? – мой голос затихает сам собой.

– Это может мешать не только вспомнить, но и чувствовать. Даже если Илья что-то вспомнит – эти препараты сделают его равнодушным. Как будто он посмотрит кино с собой в главной роли. Без звука. Без эмоций.

– Но он был очень эмоциональным сегодня, я буквально ощущала это. А потом у него дико разболелась голова.

– Возможно, он пропустил прием, оттого и пробились какие-то воспоминания, и реакция вышла такой яркой и болезненной.

– Но ведь у Ильи амнезия. Потеря памяти, не агрессия, не психоз. Разве такие препараты вообще уместны при его диагнозе?

– Это скорее для контроля поведения, подавления тревожности, агрессии, эмоциональных всплесков.

– Но он не агрессивный. Не опасный. Зачем тогда ему это?

– Может, его врач считает, что Илья… нестабилен. – Глеб вздыхает, – есть врачи, Полин, которые вместо работы с травмой просто подавляют всё, что может эту травму обострить.

– Или… он просто хочет, чтобы Илья ничего не вспомнил, – откидываюсь на спинку кресла и смотрю в одну точку перед собой. Эти новости повергают меня в шок.

– Если это так, тогда это не лечение, – я слышу напряжение в голосе Глеба, – это стирание.