Илья

Я так близко, еще немного и наши губы встретятся.

Горячие, пульсирующие, страждущие…

Замираю.

Что-то внутри натягивается, как струна, и обрывается с болезненным звоном.

Что. Я. Делаю?

Вспыхивает свет, и в ту же секунду входит менеджер, продолжая прерванную несколько минут назад речь.

Нас с Полиной мгновенно будто отбрасывает друг от друга. В моей груди колотится сердце, а она смущенно отворачивается. Расстояние между нами внезапно само собой увеличивается.

И опять остаются только деловые разговоры, подписываем бумаги, обговариваем доставку и установку, другие детали работы с камнем. Момент разрушен и больше не повторится. Но я… в глубоком смятении.

Мы едем обратно, и Полина молчалива и задумчива, но на губах едва заметная легкая улыбка, словно джин исполнил ее маленькое тайное желание. Мы наедине и оба молчим каждый о своем или оба об ЭТОМ.

Невозможно об этом не думать. Я ее почти поцеловал.

А потом Полина будто просыпается и начинает со мной говорить как ни в чем не бывало о других отвлеченных рабочих вопросах, которых всегда так много.

И я не знаю, как к этому относиться. Я мечусь и терзаюсь в своих мыслях.

Потому что… что это было?!

Наваждение или ловкая игра?

Нас притянуло друг к другу как магнитом, и это меня просто рвет на части.

Я несвободен, она выходит замуж. Она ждет ребенка!

Если отбросить всю мою мозговую мишуру, то выходит, что я домогаюсь беременной коллеги! И я не могу найти объяснения тому, какого черта я это делаю. Звучит по-детски, но оно само.

И это наводит только на одну логичную и в то же время безумную мысль, которая в принципе подходит по всем пунктам. Это не в первый раз.

В короткий миг тишины, пока Полина отвечает кому-то длинным текстовым сообщением и очень сосредоточена на своем телефоне, я с колотящимся в груди сердцем вдруг сопоставляю произошедшее и слова Ланы утром.

«Это снова она».

«Волкова!»

Это СНОВА она!

Мои ощущения меня не обманывают, у нас с Полиной уже что-то было. Потому что и сама Волкова ведет себя слишком открыто, доверительно, особенно когда мы наедине. Очень много мелочей, которые бы она не делала, если бы мы были совсем чужими людьми.

Знает слишком много обо мне, будто влезла в голову.

Мой телефон звонит, я снова всем нужен, но все на что меня хватает, это держать руль и не слететь с дороги. Из глубин моего мозга вновь всплывает обжигающим айсбергом дикая головная боль, что стирает все остатки мыслей.

Я отвечаю односложно по громкой связи и пытаюсь сосредоточиться и довезти нас до офиса. Лучше бы взял водителя. Но кто такое мог предугадать, я вполне успешно водил машину пару недель до этого.

– Илья, все хорошо? Ты побледнел, – Полина трогает меня осторожно за плечо.

– Нет, – честно признаюсь, – голова раскалывается.

– А таблетки с собой? – в ее голосе неподдельное беспокойство, в прошлый раз она ужасно испугалась. – Что мне сделать? Давай остановимся.

– Все хорошо, мы почти доехали, у меня все есть в кабинете. Просто… не отвлекай меня немного… – выдавливаю сквозь зубы. Я доеду. Я довезу ее до места, осталась пара перекрестков. В моих руках не только руль, но и две жизни!

Мы добираемся, и я замираю, как только паркуюсь на стоянке. Опять эта мигрень и снова с Полиной. Ни с кем меня не накрывает такими приступами. Но после увеличения дозы лекарств этого тоже давно не было. Сейчас все вернулось.

И у меня возникает одна теория. Что-то связанное с Полиной в моем сознании настолько перегружает его, что начинает коротить. Гольдман говорил о подобных вещах, и нейропсихолог упоминал, что некоторые воспоминания мозг будет стараться блокировать, чтобы избежать повторной травмы.

Значит ли это, что общение с Волковой было для меня так болезненно?

Когда мы поднимаемся в лифте, к счастью вдвоем, я задаю вопрос, что уже прожег дыру в моем сознании.

– Полина, мне нужно знать одну крайне важную вещь.

– Конечно, – отзывается с беспокойством, – какую?

Ничего не могу с собой поделать, но прижимаю пальцы к виску.

– Я о том, что произошло в темной комнате, мне важно знать… – боль уже просто пульсирует, в глазах двоится.

– Илья, не нужно, – впивается пальцами в мое предплечье, – ничего ужасного не произошло. Давай чуть попозже это обсудим.

Я чувствую страх в ее голосе. Она не хочет об этом говорить? Это что-то плохое? Постыдное?

Лана права? Я уже изменял ей с Полиной?

– Между нами что-то было? – смотрю на нее прямо, сердце сейчас разорвется, мозг вообще уже не чувствую, по спине струится холодный пот.

Полина сжимает губы, кусает, стискивает свои пальцы. Будто не знает, как ответить, что выбрать. Ложь или притворство?

– Да, – едва слышно.

И двери лифта открываются. С той стороны толпа коллег, сейчас перерыв, и на нас смотрят множество глаз. Хочу провалиться сквозь пол в шахту лифта, чтобы прекратить эту пытку.

– Вы выходите? – звучит голос как из-под толщи воды.

– Илья, пожалуйста… – начинает Волкова.

И я не выдерживаю, выхожу. Из лифта, из себя, из своей державшейся на ниточке вменяемости.

– Позже… – все, что кидаю ей вслед и быстрым шагом на абсолютном автопилоте двигаюсь в свой кабинет. Кто-то здоровается, что-то спрашивают, тянут руки, а я ничего вокруг не вижу и не слышу. Я как робот достигаю точки назначения, и это совсем не легче, чем вести машину с мигренью.

Это хуже!

– Меня нет на два часа! – рявкаю Анфисе, которая едва поднимает голову, хлопаю дверью своего кабинета и запираю его к чертям. Я и так едва держу себя в руках и не понимаю, почему я разваливаюсь на куски!

Я рассыпаюсь вместе с реальностью вокруг меня! Крошусь, как дешевый бетон, напичканный песком!

Каким-то чудом нахожу таблетки в столе и бутылку воды в мини-баре, проглатываю это все, даже не слишком осознавая чего и сколько. Падаю на диван и боюсь шевельнуться, чтобы меня не разорвало, не разметало на ошметки.

Мой мозг пульсирует. Мое сознание плывет.

Это не правильно! Это не правильно! Так не должно быть!

Я не подонок!

Я не изменяю!

Никогда!

Никому!

Я вспыльчивый самодур, я могу рвать отношения, кричать, хлопать дверьми и даже что-то ломать. Но я никогда и никому не изменяю!

Все в лицо! Ничего за спиной!

Но я сделал это!

«Это опять она?»

Я сделал это уже… дважды?

Тянусь к другой женщине, когда дома меня ждет Светлана! Доверяет, любит, поддерживает! Отдает всю себя!

А я…

Это мой второй круг ада!

Накрываю лицо руками и заваливаюсь набок.

Так не должно быть! Это не я! Это не могу быть я!

Я не знаю, что хуже – не помнить, или помнить и не простить себе!

Мне хочется орать, рвать, метать, крушить, но моя система перегружена, в желудок накидана горсть лекарств и я тупо вырубаюсь.

Не сразу понимаю, сколько проспал и что в дверь уже настойчиво стучат, голос Анфисы взволнованный, и она задает вопросы: все ли со мной хорошо. Я никак не могу всплыть на поверхность из тяжелого и черного как саван сна. И в следующий раз открываю глаза, когда на меня смотрит секретарь и начальник охраны.

Они вскрыли дверь.

– Надо вызвать скорую, – Анфиса шепчет нервно, присев рядом с диваном, и я тут же включаюсь.

– Не надо, я просто спал, – сажусь и уже почти не рассыпаюсь, в теле и сознании пустота и плотная стекловата. – Таблетки меня усыпили. Все нормально, можете идти.

– Я отменю все ваши дела на сегодня, Илья Андреевич, – не сдается Анфиса. – Вам лучше поехать домой.

– Сейчас вызову водителя, – поднимает телефон начальник охраны. Все уже решили за меня, видать, на моем лице написано слишком многое.

Это позор для руководителя, от которого мне не отмыться.

Но, увы… после такой убойной дозы, я не способен нормально соображать, все мозговые функции будто затупились, а эмоции обмотали толстой защитной пленкой. Ничего не трогает.

Убеждаю себя, что это мое решение и еду домой, водитель, благо ничего не спрашивает, а просто везет. А я пытаюсь собрать по крупицам то, что мне не удалось толком обдумать до аварийного отключения. Под лекарствами я, оказывается, все же немного могу анализировать.

Картина ужасно неприглядная. Я предал свою женщину.

И сегодня почти сделал это еще раз.

Но теперь я точно не отступлюсь и вытрясу из Светы всю правду, пусть расскажет мне от и до, вместо того чтобы просто запираться в другой спальне и плакать.

Я не помню этого куска жизни не просто так. Гольдман прав, мозг сам его скрывает, чтобы я не купался в этом дерьме повторно. Но надо найти в себе мужество и войти в эти черные воды дважды.

– Света! – кричу с порога своей просторной квартиры, как только открываю дверь. Сначала ничего не слышу, но нет, все же она дома.

Выходит ко мне растерянная и даже напуганная.

– Илья? Ты что так рано? Что случилось? – подбегает босиком, в глазах волнение. Я знаю, что выгляжу как ходячий мертвец. – Тебе плохо?

– Уже нет, – беру ее за руку, с чувством невероятного стыда сжимая ладонь, веду за собой в гостиную  и сажаю на диван. Сам напротив. – Я хочу поговорить. Срочно. То, что ты пыталась сказать мне утром.

– О чем ты?

– Выкладывай мне все! Прямо сейчас! – звучу я грозно, но эмоции все еще под колпаком и, быть может, это единственное, что меня держит целым. – Что ты собиралась, но так и не сказала. Про Волкову. Что значит «в прошлый раз»?

Сомневается, тоже кусает губы, как и все женщины, что оказываются передо мной.

– Я ничерта этого не помню! Но ты помнишь! Ответь мне! Что было с Волковой?

И Лана тоже застывает, решая дилемму, сказать или нет. Почему они все так делают?! Это как замах перед ударом…

– Ты мне изменил, – складывает руки на коленях и смотрит прямо в глаза. – Ты спал с Волковой и, быть может, даже не один раз.

Я слушаю ее голос, но еще больше свое тело, свое сердце. Я чувствую это! Я знаю это! Ощущаю на кончиках пальцев!

Я спал с Волоковой. И, быть может, не один раз.

Подо мной разверзается пропасть.

– Мы едва помирились, – продолжает Лана, – только перестали ругаться, и вроде бы все наладилось. После выставки, помнишь?

Я тупо качаю головой: после выставки я ничего не помню.

– И?

– Я улетала на неделю в Дубай, вела конференцию, а когда вернулась…

– Что?

– Застала вас здесь, в твоей квартире. Ранний рейс, я с самолета, а вы голые в кровати, вещи по всей комнате… бутылки шампанского… вы… – ее лицо вздрагивает, глаза наполняются слезами. – Вы праздновали победу на выставке! Вот так!

Моя рука сама собой поднимается к лицу. Но от такого не спрячешься. Не прикроешь ладошкой такой безразмерный стыд.

Да, я читал в отчетах и смотрел видео о том, как мы победили на выставке, и я хотел уволить Волкову за то, что она тайком и мне наперекор подменила проект для презентации. Подсунула тот, что разработала сама, и он был совершенно не похож на первоначальный, с которым мы должны были выступить.

Это был бунт! Предательство! Нарушение всех возможных норм и правил! Волкова заслуживала наказание в любом случае, вне зависимости от результата!

И я… как это вышло?! Почему?

– И что было дальше?

– Я разбудила вас, и Волкова тут же сбежала. Ты долго извинялся, говорил, что это из-за алкоголя, что не хотел. Просил прощения.

Я смотрю в одну точку. Если бы я изменил, я не стал бы этого скрывать и трусливо прятаться. Это мелко и ничтожно, не в моих правилах.

– Я тебя простила, Илья. Простила тебе все! – Света начинает плакать, теперь на самом деле. Слезы крупными каплями текут по ее щекам. – Ты сказал, что этого никогда не повторится! Что это была пьяная ошибка! Ты так старался вернуть мою любовь и наши отношения. После этого мы и съехались. Я стала жить у тебя. И это было знаком максимального доверия между нами.

– Почему ты мне не сказала раньше?

– Доктор Гольдман просил не травмировать тебя этим. Не вспоминать ничего плохого из твоей забытой жизни. Тогда был бы шанс на безболезненное восстановление. А сейчас… сейчас Волкова снова здесь, между мной и тобой! Ты что не понимаешь?

Качаю головой, потому что реально ничего не понимаю. Но вижу кристально чистую и ясную логику.

– Тогда Волкова переспала с тобой, чтобы ты ее не уволил. Она нагло соблазнила тебя, может, что-то подсыпала в бокал. А сейчас… – губы вздрагивают, глаза красные.

Я столько боли причиняю Свете, что мне плохо.

– Сейчас ей снова что-то нужно, и ты опять в этой ловушке. Почему? Ну почему, Илья?

– Лана, – я беру ее руки и прижимаю к своему лбу, закрываю глаза, но за моими веками вновь разверзается ад. Я варюсь и дымлюсь в чане с кислотой из стыда и чувства вины.

– Я больше не могу молчать, я хотела сказать иначе.

Поднимаю на нее измученный взгляд.

– Тебе придется прямо сейчас решить, кто из нас двоих тебе на самом деле нужен. Потому что дальше так нельзя. Чтобы ты не решил, – забирает свои руки из моих и смотрит мне в глаза, – ты должен знать. Илья Воронов, ты будешь отцом. Я жду от тебя ребенка.

– Что? – во мне пропадает звук. – Что ты сказала?

Я думал, больней уже не будет.

– Я беременна.

Подо мной не пропасть, это черная дыра, и ее гравитация расщепляет меня на атомы. Я вообще не понимаю, что я и кто, как я мог до всего этого докатиться?!

Я предал свою женщину и мать моего будущего ребенка?!

– Боже… Лана, – чтобы не рассыпаться, притягиваю ее к себе и обнимаю, утыкаюсь лицом в плечо и пытаюсь дышать. – Я все исправлю…

Я буду отцом. Это должна быть радость, но я корчусь в душе и кричу.

Никогда я не был так раздавлен от собственных действий.

Лана гладит меня по волосам и снова… снова прощает, что не могу сделать я сам по отношению к себе.

– Сделай одно, прошу тебя, – шепчет она.

– Что?

– Иди к Гольдману и согласись на гипноз, я хочу, чтобы ты вспомнил, что было на самом деле. Это не должно больше стоять между нами. Никогда. Иначе не будет больше доверия. А мы будем родителями. Я люблю тебя и хочу видеть отцом своего ребенка, ты моя жизнь, Илья. Сделай это, пожалуйста!

– Я пойду.

Говорю это тихо, а крик внутри обрывается хрипом.