Полина

Анфиса нервно перебирает бумаги за своим столом, а я стою посреди приемной Воронова в не меньшем смущении.

Сейчас Илья у себя вместе с Игорем, и я могу только догадываться, как Воронов разносит Толкунова.

Точней догадываюсь, ведь Илья был просто в бешенстве, когда узнал, что исполнительный директор взял на себя смелость подвинуть его проект и перебросить меня на свой.

– Постарайся помягче объясниться, – внезапно говорит Анфиса, и я отрываю взгляд от закрытой двустворчатой двери. – Я слышала его на совещании, ему нельзя так волноваться, – добавляет, чтобы объяснить свою странную фразу.

Я знаю, что секретарша по-своему неровно дышит на своего босса, но также точно знаю, что романа у них никогда не было. Это восхищение и обожание кумира, а не слепое вожделение и желание раздвинуть ноги перед боссом.

– Почему он так рано вернулся? Ты мне сказала, что еще как минимум две недели он будет на реабилитации.

Анфиса разводит руками.

– Светлана мне сказала то же самое, но вот – указывает на дверь, – Воронов не мог не быть собой и все сделал по-своему.

Я в курсе, что Анфиса последний месяц общалась со Светланой Орловой, как только Илья пришел в себя, начал требовать краткие отчеты о работе компании, словно даже в нездоровом состоянии не мог до конца отпустить вожжи своего бизнеса.

Анфиса же, будучи временно по совместительству и вторым секретарем Толкунова, иногда делилась этой информацией со мной, потому что я почти поселилась в кабинете у Игоря.

– Если Воронов не снимет шкуру с Игоря Валерьевича, он, возможно, снимет ее с тебя. Кто-то за заморозку должен ответить, и тебя могут назначить крайней.

– Не назначит, – отвечаю я, хотя сама не уверена до конца.

– Ох, я бы не была уверена, Полин. Ты мне почти как подруга, – добавляет к моему же удивлению, – и к тому же… – указывает на живот.

– Именно поэтому он не станет отыгрываться на мне. Слушай, – решаюсь я, раз мы «почти подруги». – Если уж зашла об этом речь и мне придется размораживать и стартовать отделку его кабинета, я должна знать, с чего можно начать, Светлана что-то говорила о том, как он… ну… что помнит о работе?

Анфиса осторожно глядит на дверь Воронова, потом на входную в приемную.

– Строго между нами и, чтобы больше никому ни слова, – шепчет заговорщически и чуть наклоняется, я делаю шаг ближе к ней. – Света сказала, что он ничего не помнит с самой выставки. Но очень не хочет этого афишировать, сама понимаешь, его уровня руководитель не может такого себе позволить. Но… боюсь, конкретно тебе придется на сладко, и начать надо будет буквально с нуля.

– С нуля не получится, – прикусываю губу, – слишком много уже сделано.

– Значит, напомнить ему, что вы делали и на чем остановились, чтобы продолжить.

От этих слов я машинально кладу руку на живот, уж мне ли не знать, на чем именно мы остановились.

– Только мягко, ладно? Для него те месяцы – чистый лист. А ты видела, в каком он эмоциональном состоянии. Если Илья Андреевич сорвется и снова сляжет, Игорь Валерьевич нам продохнуть не даст. А тебе ли не знать, каким он бывает.

Спасибо, что напомнила, я знаю это слишком хорошо.

И тут же, будто слыша наши слова, распахивается дверь кабинета генерального и из нее вылетает чуть раскрасневшийся Игорь. Смотрит на меня очень многозначительно, и я не могу не поймать его взгляд.

– Все будет хорошо, я не дам тебя в обиду, – еле слышно шепчет Игорь в своей обычной покровительственной манере и нежно касается моей руки.

– Волкова! Зайди! Теперь с тобой поговорим, – раздается громом за его спиной, и я тут же понимаю, о чем говорила Анфиса.

Некоторая вероятность оголиться до мяса у меня все же сохраняется.

Когда я вхожу в кабинет, в очередной раз вспоминаю, как не люблю это обезличенное, слишком тяжелое и давящее пространство. Где панели из дерева и громоздкая мебель создают гнетущую атмосферу, даже несмотря на два больших окна вдоль стен.

Такой стиль совершенно не подходит Илье, и именно поэтому я тайно разработала новый дизайн его кабинета и устроила саботаж на выставке. Саботаж, который, по моему мнению, мог закончиться только двумя вариантами: уничтожением моей карьеры или абсолютным триумфом. Но Илья выбрал третий.

Сблизил нас до такой степени, что проект его кабинета стал и для меня слишком личным.

Анфиса пытается закрыть за мной дверь, но Илья обходит меня по дуге и напоминает ей:

– Я все еще жду кофе и стакан воды. Полина, вы что будете? – внезапно прилетает и мне вопрос.

– Спасибо, ничего, у меня нет на это времени, – оборачиваюсь. Если бы он только знал, что мне предстоит, сколько разговоров и криков от подрядчиков за то, что мы опять меняем все планы. Меня сейчас будут размазывать тонким слоем в каждом телефонном звонке.

– Теперь все твое время принадлежит мне, – бескомпромиссно заявляет Воронов и захлопывает дверь перед носом Анфисы.

– Заморозка работ – это не щелчок пальцами, мне нужно сделать все согласования с нашими отделами и строительными подрядчиками.

– Я сам этим займусь, скинь все контакты Анфисе, – тут же поражает меня Воронов. То есть он готов взять на себя все эти звонки и гнев других руководителей? Неожиданно. – У нас слишком мало времени для того, чтобы ты отвлекалась на посторонние дела.

– Что значит мало времени? Срок полной сдачи объекта пока позволяет маневрировать, – хмурюсь я, а он вновь обходит меня, красноречиво опускает взгляд на мой живот. А, в этом плане. Пока я не уйду в декретный отпуск.

– Ты хотела обсудить это не на совещании, я тебя слушаю. – Голос Ильи твердый, холодный, режет словно наточенным ножом, я будто гляжу в того самого старого Воронова, которого знала до выставки, и он теперь, как и его старый кабинет – олицетворение прошлого. Жесткий, классический, не для человека. Воронова, похоже, раздражает моя беременность, как помеха работе. – И будь добра, сядь уже! – добавляет в конце.

Я машинально иду к креслу, что Игорь поставил перед рабочим столом для приема посетителей. Еще один жест самоуправства, который, я уверена, не упустил из виду Илья.

– Не сюда, – кидает через плечо и сам устраивается в мягком кожаном кресле между двумя окнами. Иду к нему и присаживаюсь во второе с другой стороны столика. – И чтоб я больше этого не видел.

– Чего? – не сразу понимаю.

– Каблуков, Волкова, – поднимает на меня раздраженный взгляд и мне совершенно непонятны его причины. Хотя мне вообще все сейчас непонятно. Как на него реагировать? Права ли Анфиса или нет. – Ты в положении носишься по офису и ездишь на объект в этих травмоопасных ходулях? А если упадешь? А если подвернешь ногу? Да и нагрузка на спину у тебя теперь повышенная!

Я слышу, как он легко обращается на «ты», и внезапный уголек надежды начинает теплиться в моей душе.

Столько времени я пыталась переболеть и утопить в себе чувства к Воронову, чтобы хотя бы нормально функционировать и продолжать работать. Столько бессонных ночей проплакала над тем, как в одно мгновение разрушились наши отношения с совершенно призрачной надеждой на восстановление.

Сколько сил мне стоило высохнуть, взять себя в руки и продолжить жить ради моего будущего малыша. Сконцентрироваться на карьере, которая должна стать основой нашего с ребенком стабильного будущего.

А сейчас один взгляд на человека, которого я так любила… до сих пор люблю! И меня разносит взрывом эмоций! Я хочу кинуться в его объятья и вылить на него все свои концентрированные чувства. Касаться его лица и рук, тела, которое стало мне родным и обожаемым, целовать и чувствовать его эмоции в ответ.

Любовь, которая, мне казалось, существует.

– Спасибо за заботу, Илья…

– Кто тогда будет заканчивать проект? Сейчас, на самом ответственном отрезке!

– Ах, проект, – чего я ждала? Что он заботится обо мне и своем ребенке в моем животе? Кажется, я слишком многого от него жду.

Постучав, заходит Анфиса и несет поднос с чашкой кофе, стаканом воды и еще одной чашечкой. Ставит все начальнику, а потом передо мной, и я вижу и чувствую по запаху, что это мятный чай. Успокоить меня пытается?

Лучше бы боссу валерьянки в кофе накапала, хотя ему кажется, нужны транквилизаторы посильнее.

Все бы ничего, и я даже сказал бы ей спасибо, если бы точно такой же мятный чай не делал мне Игорь каждое утро.

Воронов отпивает кофе, ставит чашку.

– Какой срок?

– Максимум два месяца, но если все пойдет строго по плану и не будет форс-мажоров, то уложимся и в полтора, – прикидываю в уме, как быстро можно провести все отделочные работы. Подрядчиков я выбирала самых надежных и лояльных, которые не рискнут затягивать сроки.

– Я не об этом, – прерывает мои мысли Илья, и мы долго смотрим друг другу в глаза. Это словно безмолвная дуэль, на которой я даже не успеваю выхватить пистолет, а меня уже расстреливают на всю обойму.

Он о беременности.

– Четыре месяца, – отвечаю негромко и наблюдаю за тем, как его взгляд опускается на мой живот, как расширяются его зрачки и грудь поднимается чаще.

Помнит? Может, он все же помнит? Не может быть такая реакция, если там в голове чистый, белый лист!

– Значит, до декретного отпуска осталось примерно три.

– Не волнуйтесь, мы все успеем, – я с трудом скрываю свое разочарование. – Кабинет Игоря Валерьевича мы почти доделали за меньший срок.

И не знаю, зачем я это сказала, но реакция следует незамедлительно, – в глазах Ильи вспыхивает недобрый огонь.

– Как. Ты. Могла? – четко отделяя каждое слово, произносит Илья и наклоняется ближе ко мне. И по моему телу бегут мурашки, потому что я внезапно ощущаю себя предательницей, которая отдалась другому, пока сам Воронов был в больнице.

Сжимаю губы, и на язык так сильно просятся слова о том, что он-то смог! Смог встречаться параллельно со мной еще и со Светой, а потом провести с ней вместе почти два месяца, пока выздоравливал!

Ты-то смог, Воронов!

А я все это время верила, что ты выздоровеешь и вспомнишь. Позвонишь мне! Хоть спросишь о ребенке! Но нет!

– Ты позволила заморозить работы, ты отдала приоритет Толкунову и его кабинету, зная, что первым должен был быть закончен именно мой! Ты же разбираешься во всем этом публичном представлении не хуже меня! С момента победы на выставке за ним следят ВСЕ! – продолжает свою отповедь Илья, вновь бросая на меня полыхающий ревностью взгляд. – Нельзя было менять порядок работ! Нельзя было отдавать личное предпочтение другому… – Осекается, вновь зарождая во мне жгучие сомнения. – Проекту!

Сжимаю губы и жалею, что не выпила мятный чай залпом. Хотя вряд ли бы он помог, потому что мои гормоны и бешеные эмоции ничто не берет.

– Каждый мой проект как ребенок! У меня нет личных предпочтений. Все дороги! – взрывает меня в ответ.

– Значит, лучше надо было выбирать «отца»! – еще сильней вспыхивает Илья, и я уже не понимаю, о чем мы кричим друг на друга. – Мы не закончили, а ты позволила Толкунову погрузиться… – давится словом, – в работу над его кабинетом! Настолько глубоко, что… – я вижу взгляд, прыгающий от моего лица, к животу, на руку и снова по кругу. И как Илья с трудом сдерживает эмоции, на его лице отражается невероятная борьба между тем, чтобы все высказать.

Он никогда себя так не вел. Будто другой человек сидит передо мной.

Самые его яркие проявления чувств предназначались мне, когда у нас был бурный роман и совершенно катастрофический его финал.

Сейчас я не до конца понимаю, что же он хочет выразить.

Воронов замолкает внезапно, закрывает глаза и ведет рукой по волосам, чтобы вернуть себе контроль. Вижу, как пульсируют вены на его висках и шее.

Я тоже часто дышу, меня откровенно обвинили в измене, пусть речь и идет о работе, дизайн-проектах, которые я разрабатывала и теперь веду авторский контроль на всех этапах их воплощения в жизнь. Для него ЭТО предательство?

А у меня не было выбора!

– Илья… Андреевич, – осторожно привлекаю его внимание, – мы можем начать с нуля, – и в моем сознании эти слова звучат так двусмысленно, что хочется рыдать. Жизнь с нуля не начнешь.

– Не можем, – убирает руку от лица, и сердце мое обрывается, – мы начнем! Прямо завтра. Я заеду за тобой в семь утра, оденься удобно и никаких каблуков. Поедем на стройку. Тебе придется очень многое мне объяснить.