Прошло несколько часов после бомбежки. Ветер нагнал облака, которые быстро заволокли все небо. Еще до полудня начался мелкий апрельский дождь. И немецкие самолеты больше пока не прилетали.

Станция Панино постепенно приходила в себя. Пожары потушили, завалы разобрали, а раненых эвакуировали в ближайший медсанбат. Сгоревшие вагоны отогнали уцелевшим маневровым паровозом на запасные пути. Технику, подлежащую восстановлению после попадания осколков, оттащили подальше от железнодорожной насыпи и рассредоточили.

Но и через несколько часов в воздухе все еще витал запах гари и смерти. Посреди станции на небольшом пустыре между запасными путями и разрушенным вокзалом выстроились две роты из 256-й стрелковой дивизии и бойцы отряда Ловца. Они стояли молча, глядя на длинный ряд самодельных гробов, наскоро сколоченных из снарядных ящиков, в которых лежали их товарищи, погибшие под немецкими бомбами.

Ветер шевелил полы шинелей и платки местных женщин, собравшихся у пустыря. С одной стороны находилась железная дорога, а с другой — кладбище. Небо было серым, и где-то далеко за лесом на переднем крае грохотала канонада, напоминая о том, что война продолжается. Но здесь, на этом пустыре, царила тишина: та особая, тягучая и тяжелая, которая бывает только на похоронах.

Ловец стоял в первом ряду вместе с другими старшими командирами. Рядом с ним застыл комиссар Особого отряда Вербицкий, и его лицо выглядело бледным, осунувшимся. Под глазами у старшего политрука залегли темные круги, а губы были плотно сжаты. Он смотрел на гробы, и в его глазах горел тот огонь, который Ловец видел раньше, когда Семен рассуждал о своей ярости в отношении немцев. Но сейчас то был, скорее, огонь скорби.

Среди начальства выделялись: подполковник, — комендант станции, высокий седой мужчина с орденом Красной Звезды на груди; полковник, — командир дивизии, усатый кадровый военный, награжденный орденом Красного Знамени, коренастый, с проседью в коротко стриженных волосах и тяжелым взглядом; дивизионный комиссар, — начальник политотдела дивизии, полноватый человек с красным лицом и маленькими глазками. Рядом с ними стояли майоры Салов и Ловец, а за спиной командиров выстроились бойцы отряда и дивизионные роты, охраняющие станцию.

Вербицкий вышел вперед, забрался в кузов уцелевшего грузовика и поднял руку, призывая к тишине. Его голос, обычно спокойный и ровный, сейчас звучал по-другому, — тверже и громче. Словно он хотел, чтобы его услышали не только живые, но и те, кто лежал в этих гробах.

— Товарищи! — громко сказал он, и его голос разнесся над пустырем. — Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь наших соратников. Они погибли не зря. Они погибли, защищая нашу Родину, защищая нашу свободу, защищая наши жизни и нашу землю от немецких оккупантов. Они погибли, чтобы мы могли жить.

Вербицкий сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. В его глазах стояли слезы, но он не позволял им пролиться, владея собой, словно отличный актер. Он смотрел на бойцов, на командиров, на местных жителей, — на стариков и на их пожилых женщин в темных головных платках, которые плакали в стороне. Все внимание было обращено к оратору. И он продолжал:

— Я был в Мончаловском лесу. Я видел, как гибнут наши бойцы… Я видел, как немцы давили наших людей танками, как они добивали раненых, как они сжигали деревни и убивали мирных жителей. Я видел все это. И я знаю, что война — это очень страшно. Но мы не имеем права бояться! Мы не имеем права опускать руки. Наши товарищи погибли, но их смерть не была напрасной. Они сражались за нас, за наших детей, за наше будущее. Они знали, на что идут. Они были красноармейцами. А настоящие красноармейцы сражаются, не жалея жизни и думая в смертный час о своей социалистической Родине. И они погибли не напрасно. И мы, живые, должны продолжить их дело. Мы должны идти дальше. Мы должны победить!

Он шагнул вперед, и его голос стал еще громче, еще пронзительнее:

— Как бы ни был враг силен, мы станем еще сильнее и одолеем его! Слава павшим! Слава Красной Армии и товарищу Сталину!

Вербицкий замолчал, и в наступившей тишине множество глоток подхватили клич, троекратно повторив: «Слава!» Он стоял перед ними, и его фигура казалась одинокой на фоне серого неба, но в его голосе звучала такая сила, что бойцы невольно выпрямились, сжали кулаки, подняли головы.

— Мы похороним их сегодня, — продолжил Вербицкий, и его голос стал чуть тише, но от этого не менее твердым. — Мы похороним их с почестями, как героев. И мы будем помнить их всегда. Каждого из них. Мы будем помнить их имена, их лица, их подвиги. Потому что они — наша гордость и наша память.

Он снова сделал паузу, и Ловец увидел, как дрогнули его губы, как он с трудом сдерживает слезы. И он, кажется, не играл.

— Но сегодня, — сказал Вербицкий, и его голос прервался на мгновение, — мы не будем плакать. Сегодня мы будем помнить. И мы поклянемся, что их смерть будет отмщена. Мы поклянемся, что доведем это дело до конца. Мы поклянемся, что победим!

Он поднял руку с сжатым кулаком вверх, словно давая клятву, и его голос прогремел над пустырем:

— Вечная память героям! Вечная слава павшим! Они не умерли — они ушли в бессмертие, и их имена будут жить в веках! Смерть фашистам!

Тишина взорвалась. Бойцы закричали: «Смерть немецким оккупантам!» Их голоса слились в единый гул, который разнесся над станцией, проникая в самые дальние уголки поселка, полуразрушенного войной.

Ловец стоял среди командиров и смотрел на Вербицкого. Он видел, как этот человек, — вчера еще казавшийся ему сломленным и напуганным страшными событиями в Мончаловском лесу, — сегодня стал тем, кто воодушевлял людей. Вербицкий показал себя не сдавшимся и непреклонным агитатором. И в этом, конечно, была сильная сторона нового отрядного комиссара. В его хорошо поставленной и выверенной речи чувствовалась сила чисто советского идеологического убеждения, которую попаданец не особенно понимал, но которую зауважал, потому что понял уже, что в 1942 году по-другому управлять толпой просто не получится.

Когда траурный митинг закончился, бойцы начали хоронить павших в братской могиле, используя для нее глубокие воронки от нескольких тяжелых бомб, упавших рядом с кладбищем. Ловец подошел к Вербицкому, который стоял в стороне, глядя на эти похороны, и положил руку ему на плечо.

— Хорошо выступил, Семен, — сказал он тихо. — Ты дал людям надежду.

Вербицкий повернулся к нему, и в его глазах мелькнула усталая улыбка.

— Это не моя заслуга, — проговорил он невесело. — Это они сами. Они хотят верить. Им нужна вера в Сталина. И я даю им то, что они хотят.

Ловец кивнул, и на сердце у него немного отлегло. Несмотря на весь трагизм похорон, попаданец понял, что этот Вербицкий не простой политработник, действующий с позиций формализма. Он существенно отличался даже от Липшица, потому что искренне считал себя кем-то вроде красного проповедника, который несет людям не божественные заповеди, а сталинские. И он был готов идти в этой войне до конца, несмотря ни на что. Следовательно, от реальной боевой работы этот новый комиссар вряд ли станет уклоняться. Да и строчить доносы, подрывая авторитет командира отряда, он вряд ли будет. Раз уж он в штыковую ходил в Мончаловском лесу, то понятно, что боевой попался старший политрук, а не какая-то там размазня. Тут главное — это вовремя направлять его горячность, ярость и пропаганду в нужное русло.

— Мы справимся, — сказал Ловец. — Мы обязательно победим.

Вербицкий посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула та особая уверенность, которая бывает только у людей, прошедших через ад и не сломавшихся.

— Я знаю, — сказал он. — Я верю в победу.

А вскоре уже опустили в могилы последние гробы и произвели залп, отдав погибшим последние почести.

* * *

После похорон Полина пошла в ту сторону, где под старой раскидистой сосной на краю небольшой поляны за станционным поселком расположился медсанбат. Дождь кончился. И весеннее послеобеденное солнце пробивалось сквозь тучи, отбрасывая на ее лицо причудливые тени. Она была в обычной полевой форме, в шинели с петлицами сержанта медицинской службы и в широких штанах галифе вместо юбки. И ее короткие волосы, которые ей недавно насильно укоротили во время пребывания под арестом в тюрьме Можайска, теперь подстриженные по-мужски, делали ее похожей на смазливого большеглазого мальчишку.

Рядом с ней почему-то пошел комендант, пожилой подполковник с усталыми, но добрыми глазами. Он говорил с ней, ласково улыбаясь, и в его голосе слышалась та особенная покровительственная фамильярная интонация, которую пожилые мужчины позволяют себе на войне по отношению к молодым женщинам. В глубине души комендант считал, что любым бабам на войне не место. Но он не был женоненавистником, а просто жалел женщин и девушек, попавших в жернова всех этих кровавых событий. Он не испытывал к ним предубеждения, но с тяжелым сердцем всегда смотрел на то, как эти хрупкие особы, молодые девки, которым надо бы рожать и растить детей, переносят тяготы войны.

— Ну как? Нравится тебе у нас в Панино? Не испугалась бомбежки? — спрашивал подполковник, поправляя фуражку.

Полина застенчиво улыбнулась и ответила:

— Ничего… Как везде. Бомбят повсюду немцы. Так что же теперь…

— Разве повсюду бомбят? Неужели и в Можайске тоже? — нахмурился подполковник.

— Там реже. Но тоже иногда прилетают эти немецкие стервятники и в Можайск, — честно ответила девушка.

А комендант сообщил:

— У меня здесь передовая близко. Так что бывают бомбежки регулярно. Но сегодня вам не повезло нарваться на самую свирепую воздушную атаку за все последнее время. Но, кажется, ты не испугалась.

— Нет, товарищ подполковник, — ответила она. — Меня испугать трудно. Много чего уже повидала на войне.

— Да, я видел, как ты раненых спасала под бомбами. Это достойно награды, — сказал он, и его тон стал серьезным. — Будет что-то нужно для твоего лазарета, — приходи и проси смело. Я помогу, чем смогу.

Полина улыбнулась и поблагодарила:

— Спасибо! Обязательно обращусь, если что-то потребуется.

Подполковник попрощался с ней и пошел в другую сторону по направлению к штабу, оставляя ее одну под деревом.

В этот момент к Полине подошел какой-то полноватый низкорослый тип. Он был в форме дивизионного комиссара с двумя ромбами в петлицах и красными нашивками на рукавах. А его лицо выглядело самодовольным и наглым.

— Добрый день, милая девушка! — сказал он, и в его голосе послышалась игривость, совсем неуместная после недавних похорон.

Полина удивленно оглядела его с ног до головы. Она не знала этого человека, но он присутствовал вместе со старшими командирами на траурном митинге. Она не понимала, что именно, но что-то в его облике явно вызывало у нее неприязнь.

— Дивизионный комиссар Виктор Васильевич Синицын! — представился он, лихо стукнув каблуками начищенных сапог. — А вы, я так понимаю, та самая санинструктор Полина, о которой уже все говорят, что всем раненым помогла?

Полина кивнула и улыбнулась из вежливости, но ее улыбка была натянутой.

— Я вас раньше, кажется, не встречал, — продолжил Синицын, не отставая от нее, когда она попыталась отойти в сторону. — Вы из Можайска приехали, а до этого где служили?

Она снова слегка улыбнулась, стараясь скрыть неловкость, и объяснила, что приехала в Панино с Особым отрядом майора Епифанова, вместе с которым воевала уже несколько месяцев.

— А с комиссарами вы бывали знакомы? — спросил он внезапно, и в его голосе послышалось что-то похожее на любопытство.

— Мы не так давно нашего прошлого отрядного комиссара Липшица похоронили. Героический был человек. Отбивался до последнего от немцев, когда они на нашу колонну напали, — ответила она, стараясь быть вежливой, но чувствуя, как внутри нее нарастает раздражение.

Синицын по-прежнему шел рядом с ней, и его глаза похотливо бегали по ее фигуре. Он говорил без остановки, блистая низкопробным окопным остроумием, и явно прикидывал, в какие бы кусты ее затащить. Его голос казался сладким, как сахарный сироп, но в нем чувствовалась фальшь, как в меду, сделанном именно из сиропа.

— Советую тебе, Полина, — сказал он, уже перейдя на «ты», — поближе познакомиться с комиссарами. Кто лучший рассказчик? Ясно же, комиссар. У кого всегда есть угощение и выпивка? Конечно же у комиссара! Кто самый самостоятельный и никому не подчиняется в воинской части, кроме вышестоящего политотдела? Разумеется, комиссар! Понятно излагаю?

Полина чувствовала, как ее терпение начинает иссякать. Она хотела уйти, насупилась и отвернулась, но Синицын не отставал.

— И неужели вы никого из комиссаров близко не знаете? — продолжил он, похотливо улыбаясь. — А как же ваш отрядный старший политрук Вербицкий, который речь толкал?

Полина удивилась, не понимая, к чему клонит этот Синицын, и почему он позволяет себе с ней такой тон. Она остановилась и посмотрела на него с подозрением.

— Почему вы считаете, что я должна быть знакома с этим Вербицким, если он в нашем отряде совсем недавно? — спросила она прямо, и в ее голосе послышалось напряжение.

Синицын усмехнулся, и его лицо стало еще более самодовольным.

— Политотдел все про всех знает. А я начальник политотдела в дивизии! Это моя работа, — знать про всех все слухи. А про тебя, голубушка, определенные слухи ходят. Мол, никому не отказываешь, — сказал он без обиняков. — А еще я знаю, что недавно ты сидела в Можайске под арестом. Надеюсь, что не захочешь снова присесть? Не лучше ли подружиться со мной?

Он шагнул ближе к ней, и его рука легла на ее плечо.

— Пойдем, Полина, прогуляемся по лесу, — сказал он, и в его голосе послышалась настойчивость. — Погода улучшилась. Дождь прошел. Можно и за кустиками пристроиться…

Полина отступила на шаг, чувствуя, как ее сердце начинает биться быстрее. Она не хотела идти с ним. Она не желала иметь ничего общего с этим человеком.

— Нет уж, — сказала она твердо. — Вы меня с кем-то спутали. Гуляйте за кустиками со своими стенографистками, а у меня есть другие дела. И другой мужчина.

Но Синицын не отставал. Он схватил Полю за руку, и его пальцы впились в ее запястье.

— Не будь такой неприступной, Полина, — сказал он, и его голос стал ниже, угрожающе-ласковым. — Я могу сделать твою жизнь здесь очень приятной. Или очень тяжелой. Выбирай.

Полина попыталась вырваться, но он держал ее за руку очень крепко. Она чувствовала, как страх начинает подниматься внутри нее. Она понимала, что такие мужчины, как Синицын, не пропускающие ни одной юбки, могут быть опасны. Она слышала о подобных приставаниях к женщинам со стороны больших начальников, хотя раньше никогда ни с чем подобным не сталкивалась. И она не знала, как отвязаться от этого похотливого комиссара с высокой должностью.