Бомбежка продолжалась. И казалось, что прошла целая вечность. Небо над станцией Панино было черным от дыма пожаров. А воздух сотрясался от взрывов бомб, от рева моторов и самолетных сирен. «Юнкерсы-Штуки» заходили в круг, закручивая в небе смертельную карусель, а потом входили в пике один за другим, сбрасывая бомбы на скопления техники и живой силы, и поливая землю свинцом из пулеметов.

Панасюк стойко держался возле пулемета «Максим», установленного на треноге. Он уже сменил вторую ленту, и его лицо было перекошено от напряжения. Рядом с ним лежал мертвый второй номер, но старшина не обращал на это внимания. Он не смотрел под ноги. Все его внимание приковало к себе небо, где вражеские самолеты кружили над головой. И старшина старался остановить их любой ценой.

— Получайте, гады! — орал он, нажимая на спуск. — Получайте!

Очередь трассеров протянулась к одному из «Юнкерсов», который заходил на очередное пикирование перед тем, как сбросить свой смертоносный груз. Пули прошили крыло, и самолет дернулся, но продолжал лететь, оставляя за собой шлейф дыма. Панасюк выругался и дал еще одну длинную очередь. На этот раз по кабине.

— Черт! — крикнул он. — Падай уже, сволочь!

В этот момент подбитый «Юнкерс» пронесся прямо над позицией Панасюка, и пулеметная очередь из бортового оружия прошила кузов и кабину грузовика, на котором стоял пулемет. А следом полетела бомба. Она свалилась совсем рядом, уйдя во влажную землю почти полностью. Старшина упал, прикрывая голову руками, ожидая, что вот-вот рванет и убьет. Но, бомба почему-то не взорвалась. Повезло. Старшина поднялся и снова взялся за пулемет, дав очередь вслед самолету, выходящему из пике и набирающему высоту.

— Не уйдешь, фашистская тварь! — заорал Панасюк, и снова нажал на спуск.

На этот раз удача улыбнулась ему. Очередь прошлась яркими трассерами прямо по кабине самолета, и пилот дернулся, потеряв управление. «Юнкерс» клюнул носом и начал падать, оставляя за собой шлейф черного дыма. Из пике он так и не вышел, упав где-то за лесом.

— Попал! — заорал Панасюк, чувствуя, как внутри него поднимается дикая радость. — Есть один! Видали, гады, как я вас!

Но радость была недолгой. Второй самолет уже заходил на него, и пулеметные очереди снова летели, казалось, прямо в лицо. А за ними упала и громыхнула взрывом очередная бомба. Но не так близко. Это и спасло. Панасюка взрывной волной отбросило от пулемета. Он почувствовал, как горячая волна воздуха обожгла лицо, и перелетел через разбитый борт грузовика, приземлившись в лужу, наполненную грязью. Это, пожалуй, и спасло: слой воды и грязи смягчил удар. И старшина откатился в сторону, уклоняясь от пуль самолетных пулеметов.

— Черт! — выругался он, поднимаясь на четвереньки и тряся контуженной головой.

Но его пулеметный взвод не подвел. Два других расчета продолжали стрелять по самолетам с разных сторон. Контуженный Панасюк не остался один наедине с небесными врагами. Он знал, что может надеяться на своих пулеметчиков. Они должны продолжать стрелять, пока живы.

И пулеметы не умолкали. Несмотря на бомбежку, храбрые пулеметчики по-прежнему стреляли, поливая свинцом небо. Очередь красных трассеров прошлась по фюзеляжу очередного атакующего «Юнкерса», и тот начал терять высоту, задымив. Раненый пилот попытался выровнять машину, но было поздно. Самолет врезался в землю в сотне метров от станции, взорвавшись огненным шаром.

— Два! — заорал Панасюк, вытирая рукавом кровь с разбитого при падении лба и чувствуя, как адреналин снова бурлит в его крови. — Два сбили! Так вам, сволочи!

Но «Юнкерсы» продолжали кружить над станцией, и их было еще много. Панасюк уже начал сомневаться, что они смогут отогнать немцев, когда вдруг увидел, как еще один из вражеских самолетов неожиданно дернулся, и его пилот начал терять управление.

* * *

Чодо Баягиров лежал за кустом на самом краю станции. Там, где уже начинался лес. Он не участвовал в общей суете. Он терпеливо ждал и целился в небо. Его снайперская винтовка отслеживала очередной самолет. И Чодо смотрел в оптический прицел, делая упреждение на скорость и поправку на ветер.

Он видел, как Панасюк сбил два самолета, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то похожее на уважение. Но его задача была другой. Он должен был сделать то, что умел лучше всего: стрелять точно, стрелять наверняка из винтовки. Он хотел научиться стрелять так, как Ловец. Чодо хотел доказать, что и он умеет не хуже.

Чодо был полностью сосредоточен на цели. И в этот момент он рассмотрел немецкого пилота. Один из «Юнкерсов» заходил на очередной заход, и его кабина, освещенная солнцем, была отчетливо видна в прицел. Чодо знал, что шансов мало. Пуля может не пробить, может опять уйти в сторону, как в прошлый раз. Но он должен был снова попытаться. Он задержал дыхание, плавно нажал на спуск, и пуля ушла в небо, рванувшись из винтовочного ствола навстречу вражескому самолету.

Через мгновение «лаптежник» дернулся, и его пилот начал терять контроль. Чодо видел, как «Юнкерс» сразу стал крениться, как его нос резко опустился вниз, как он начал стремительно терять высоту. Пуля попала в пилота. Чодо на этот раз поразил цель.

Самолет рухнул на землю в нескольких сотнях метров от станции, взорвавшись в яркой огненной вспышке. Чодо опустил винтовку и выдохнул. Его руки дрожали, но он чувствовал странное спокойствие. Он сделал то, что должен был сделать.

— Ты видел, как он стреляет? — спросил кто-то из бойцов рядом.

— Хороший выстрел, — раздался голос сзади.

Чодо обернулся и увидел Шаманаева. Старшина стоял рядом, и в его глазах читалось уважение. Шаманаев был бурятом, а Чодо — эвенком, но они оба знали, что такое настоящая охота.

— Я видел, как ты стрелял, — сказал Шаманаев. — Ты понимал, что у тебя только один шанс, и ты его использовал.

Чодо кивнул, и в его глазах мелькнула легкая усмешка.

— Я охотник, — сказал он просто. — Я умею ждать свой шанс.

— Ты — настоящий охотник, — подтвердил Шаманаев. — Ты сделал то, что не каждый может. Ты сбил самолет из винтовки. Я слышал, что наш майор Епифанов так умеет. Но теперь и ты тоже.

Чодо посмотрел на небо. «Юнкерсы» начали разворачиваться и уходить. После потери трех самолетов, — двух от пулеметов Панасюка и одного от меткого выстрела снайпера, — они поняли, что станция защищена лучше, чем они думали. Но эскадрилья пикировщиков уходила за лес, оставляя после себя пожары, дым и значительные разрушения.

— Они улетают, — сказал Чодо, и в его голосе послышалось облегчение.

Шаманаев улыбнулся, и на его лице появилась та особенная улыбка, которую он показывал только тем, кого уважал.

— Ты спас нас, — сказал он. — Если бы не твой выстрел, они бы, может, еще долго кружили здесь. Ты — настоящий герой, Чодо. Я горжусь, что я теперь твой боевой товарищ.

А Баягиров молчал, глядя на небо, которое постепенно очищалось от дыма. Он знал, что сделал только то, что должен был сделать. Но в душе его разливалось тепло. Это была не гордость, а спокойная уверенность, что он сможет защитить своих товарищей точным выстрелом.

— Мы победим, — сказал он тихо. — Мы обязательно победим.

* * *

Через несколько минут к ним подбежал Ловец. Его лицо было бледным, но в глазах горел тот же огонь, что и у Чодо. Он увидел, как Шаманаев и Чодо стоят рядом, и понял, что они только что сделали что-то важное.

— Что случилось? — спросил он, подходя ближе.

— Чодо сбил тот самолет, — сказал Шаманаев, и в его голосе послышалась гордость. — Точным выстрелом из винтовки. Я все сам видел.

Ловец замер на мгновение, глядя на Чодо. Он знал, что этот охотник из тайги Приамурья — настоящий профессионал, но не думал, что он сможет сделать такое. Чодо смотрел на него, и в его взгляде была та спокойная уверенность, которая бывает у людей, знающих свое дело.

— Молодец, Чодо, — сказал Ловец, и в его голосе послышалось уважение. — Ты сделал то, что не каждый может. Ты спас жизни многим бойцам.

Чодо кивнул, и на его лице мелькнула тень улыбки.

— Я просто повторил за тобой, командир, — сказал он. — Я охотник. Ты знаешь. Я умею ждать и стрелять точно.

Ловец улыбнулся в ответ, и в его глазах мелькнула та особенная гордость, которую он испытывал каждый раз, когда видел, как его бойцы совершают подвиги.

— Теперь ты не просто охотник, — сказал он. — Ты — герой, достойный ордена. И я горжусь, что ты в моем отряде.

Он положил руку на плечо Чодо, и в этом жесте было столько тепла, что охотник почувствовал, как внутри него разливается чувство, что он стал частью чего-то большего, чем просто отряд. Он стал частью тех перемен, которые нес с собой Ловец. И Чодо не сомневался, что эти перемены к лучшему.

* * *

После бомбежки станция Панино напоминала ад. Вокруг стоял густой едкий дым от пожаров. Крики раненых смешивались с гулом пламени и редкими выстрелами: возницы добивали своих раненых лошадей, чтобы те не мучились. Запах горелого смешался с запахом смерти, пронизывая все вокруг.

Ловец стоял у разбитого грузовика, пытаясь разглядеть что-то сквозь пелену дыма. Вокруг суетились бойцы, стаскивая раненых в безопасное место, вытаскивая уцелевшее имущество из горящих вагонов и складских строений. Сердце Ловца сжималось от боли, когда он видел, сколько жизней унес этот вражеский авианалет. Но он знал, что сейчас нельзя поддаваться эмоциям. Нужно действовать.

Внезапно он услышал лай. Громкий и требовательный. Афганец вырвался из подвала какого-то полуразрушенного дома, куда он спрятался во время бомбежки, и бросился к груде искореженного металла, которая раньше была штабным грузовиком.

— Афганец, ко мне! — крикнул Ловец, пытаясь остановить пса. — Стой!

Но пес не слушался. Он бегал вокруг завала, образовавшегося на месте одного из складских зданий, то и дело припадая к земле и начиная лихорадочно рыть землю передними лапами. Его рычание и скулеж были такими отчаянными, что Ловец на мгновение замер, не понимая, что происходит.

— Товарищ майор! — крикнул Панасюк, подбегая к нему сзади. — У нашего десантного пса, похоже, контузия.

Ловец покачал головой, глядя на пса, который продолжал бесноваться у завала.

— Нет, — сказал он, и вдруг его осенило. — Он что-то нашел!

Ловец подбежал к Афганцу и опустился на колени, присматриваясь к тому месту, где пес яростно разрывал когтями землю и обломки. Он увидел уголок плащ-палатки и понял: под завалом кто-то есть. Край материала шевелился. Кто-то, придавленный обломками, пытался выбраться.

— Сюда! — закричал Ловец. — Помогите! Здесь кого-то завалило!

Панасюк, Смирнов и еще двое бойцов подбежали и начали разбирать завал. Их руки быстро работали, отбрасывая в сторону битые кирпичи, деревянные обломки и груды мусора. Афганец не унимался: он тявкал, рычал, скулил, вилял хвостом, словно подбадривая людей, которые пытались освободить тех, кто оказался в ловушке.

Через несколько минут они увидели руку. Живую руку, которая слабо шевелилась, пытаясь привлечь внимание.

— Живой! — выдохнул Смирнов, удваивая усилия. — Там живой человек!

Еще минута — и из-под завала показалось лицо. Это оказался молодой боец из числа новобранцев. Его лицо было бледным, измазанным сажей и кровью, но глаза были целы. Он смотрел на них с такой надеждой, что у Ловца перехватило дыхание.

— Держись! — крикнул он, пытаясь освободить ногу бойца, зажатую между обломками. — Мы вытащим тебя!

Афганец, поняв, что помощь уже рядом, начал разрывать строительный мусор еще энергичней. Пес тяжело дышал, его шерсть была в пыли, но в глазах горел тот самый огонь, который Ловец так хорошо знал. И Афганцу удалось добраться еще до одного красноармейца.

Когда бойцов наконец вытащили из-под завалов, Полина, оказавшаяся рядом, сразу начала перевязывать им раны.

— Оба живы, — сказала она, и в голосе ее послышалось облегчение. — Серьезно ранены, но жить будут.

Ловец повернулся к Афганцу и опустился на корточки перед ним. Пес вильнул хвостом и ткнулся носом в руку хозяина.

— Молодец, Афганец, — сказал Ловец, поглаживая его за ухом. — Ты спас бойцам жизнь. Ты — настоящий герой.

Но пес не думал останавливаться. Он отряхнулся, снова тявкнул и побежал к другому завалу, где тоже начал рыть, раскидывая обломки лапами. Ловец, не раздумывая, последовал за ним.

— Он снова кого-то учуял! — крикнул он. — Скорее туда!

Так они обошли всю станцию. Афганец находил раненых, которые были погребены под завалами, и указывал на них всем остальным своим лаем. Он помог спасти еще четверых бойцов — молодых парней, которые были бы обречены, если бы не его удивительное чутье.

Когда последнего раненого красноармейца вытащили из-под обломков, Ловец стоял рядом с Афганцем, глядя вокруг. Вокруг было все так же шумно и дымно, но в груди у Ловца разливалось чувство благодарности. Он знал, что без Афганца они могли потерять еще несколько жизней. Этот необыкновенный пес, — его верный друг и товарищ, — снова оказался на высоте.

— Спасибо тебе, дружище, — прошептал он, глядя в глаза псу.

* * *

Майор НКВД Илья Андреевич Салов стоял у наблюдательной щели в подземном древесно-земляном бункере КП, выкопанном на приличном отдалении на пригорке среди деревьев за зданием полуразрушенного станционного вокзала, и смотрел на то, что осталось от станции Панино. Его лицо было непроницаемым, как маска, но внутри кипела холодная ярость. Он видел, как немецкие самолеты кружили над станцией, как они сбрасывали бомбы на грузовики, телеги, вагоны и склады, как гибли люди и лошади, как горела техника, как дым застилал небо. И он ничего не мог с этим поделать.

— Гады, — прошептал он сквозь зубы, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Сволочи фашистские!

Рядом с ним стоял его помощник, младший лейтенант Семенов, тощий, бледный и испуганный молодой человек, недоучившийся студент, недавно прибывший с ускоренных курсов младшего комсостава. Он смотрел на Салова и ждал приказов, но тот молчал, глядя в свой бинокль сквозь просмотровую щель на то, как в дыму и пламени мелькали фигуры бегущих людей.

— Товарищ майор, станция сильно разрушена. Потери велики, — доложил Семенов. — Если немцы вернутся для нового авианалета, мы все рискуем погибнуть.

Салов медленно повернулся к нему. В его глазах мелькнул яростный огонь, который Семенов видел раньше только в самые опасные моменты.

— Мы выстоим, — сказал он, и его голос звучал твердо. — Мы продержимся. Скоро обещают прислать новую зенитную батарею.

Салов снова повернулся к смотровой щели и увидел, как один из «Юнкерсов» задымил и начал падать. Он смотрел, как бойцы отряда Ловца сражаются с врагом, как они не сдаются, даже когда, казалось бы, все потеряно. Он видел, как немецкая эскадрилья начала разворачиваться и уходить, не выдержав потерь. Но его лицо не выражало радости, по-прежнему оставаясь напряженным. Салов понимал, что это ненадолго. Он знал, что немецкие самолеты вернутся. Они всегда возвращаются для следующей бомбежки, если погода летная. Но все-таки у них на станции появилось время, чтобы перегруппироваться и рассредоточиться, чтобы спасти раненых, чтобы подготовиться к следующему авиаудару.

Он вышел из бункера и быстрым шагом направился к месту, где бойцы уже начали разбирать завалы. Он видел, как Ловец с Афганцем ищут выживших под обломками, как Полина и ее санинструкторы ловко перевязывают раненых, а остальные помогают им.

— Товарищ майор! — крикнул ему кто-то из бойцов. — Там, в подвале, еще кто-то есть! Мы слышим голоса!

Салов подошел ближе, помогая разбирать завал. Его руки заработали наравне с руками простых бойцов. Он тащил обломки, отбрасывал битые кирпичи и сломанные доски, стараясь помочь. Когда они вытащили из-под завала еще одного раненого бойца, Салов выпрямился и огляделся. Вокруг все еще горели грузовики и склады, дымились вагоны, лежали трупы, но воздух перестал гудеть. Немецкие самолеты улетели. Они оставили после себя смерть и разрушения, но не сломили дух тех, кто защищал станцию.

Салов подошел к Ловцу, который стоял рядом с овчаркой, и положил руку ему на плечо.

— Ты сделал хорошую боевую работу, Николай, — сказал он, и в его голосе послышалась искренняя благодарность. — Твой отряд показал себя с лучшей стороны. Я буду ходатайствовать о награждении.

Ловец повернулся к нему, и на его лице появилась усталая улыбка.

— Это не моя заслуга, — сказал он. — Это заслуга моих бойцов. Панасюка, Баягирова. И Афганца, конечно.

Салов посмотрел на пса, который сидел рядом с Ловцом, высунув язык и тяжело дыша, и в глазах у майора мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Твой пес — настоящий герой, — сказал он Ловцу. — Он спас не одну жизнь сегодня. Я такой умной собаки еще никогда не видел.