Апрель перевалил за середину. Ветра не было. Восходящее солнце обещало ясный весенний день, но утро начиналось с суеты. Прибывшая ночью на станцию Панино дивизия из резерва сменяла на этом участке фронта изрядно потрепанные в сражениях войска. Стрелковые полки покидали эшелоны и быстрым маршем двигались по направлению к ближайшему лесу.

Ловец стоял у штабного грузовика, наблюдая за перемещениями войск, и чувствовал, как внутри нарастает тревога. Он знал, что оставаться на открытом пространстве опасно. В ясную погоду сильно увеличивался риск налетов вражеской авиации. А Салов сказал, что зенитные батареи, обеспечивавшие прикрытие станции, выбиты еще прошлым авиаударом, а новые вместо них пока не привезены. Получалось, что в окрестностях станции Панино отразить атаку с воздуха пехотинцам было почти нечем из-за отсутствия зенитной артиллерии.

Даже самые обыкновенные пулеметы на треногах можно было пересчитать по пальцам. Да и те оказались в боеспособном состоянии только стараниями старшины Панасюка. И было непонятно, почему же до этого никто толком не озаботился налаживанием противовоздушной обороны? Опасность выглядела нешуточной, потому что в районе станции на постоянных разгрузках и погрузках скопилось очень много различного транспорта: железнодорожного, автомобильного и гужевого. И все это могло быть уничтожено с воздуха при удачном для противника авиаударе.

Оставалось уповать только на пулеметы взвода Панасюка, расставленные на треногах и приведенные в боеготовность еще с ночи.

— Товарищ майор, пулеметы к бою готовы, — раздался бодрый доклад Панасюка. — Расчеты на местах. Если что — встретим гадов как следует.

— Хорошо, — кивнул Ловец.

И тут неожиданно подошел и встрял майор Салов:

— Встретить немецкую авиацию из одиночных пулеметов — это, знаешь ли, как из рогатки по танку стрелять. Эффект минимальный, а риска много.

— Но лучше, чем ничего, — не согласился Ловец. — У вас здесь зениток нет, авиация своя истребительная неизвестно где. Так что хоть наши пулеметы как-то помогут.

Салов повернулся к Панасюку, и в его глазах мелькнула усталая усмешка, когда он процедил сквозь зубы:

— Ладно, старшина. Делай свое дело.

Освобожденные вагоны прибывшего эшелона быстро заполнялись ранеными и остатками воинских подразделений, отправляемых в тыл на переформирование. Время приближалось к шести утра. Ловец уже собирался построить десантников, чтобы сводить новичков на разведку передовых позиций немцев, когда внезапно послышался гул моторов в небе.

Сначала он подумал, что это свои, — транспортники или истребители прикрытия. Потому что заходили они с востока, со стороны солнца. Но звук самолетов был слишком низким, слишком тяжелым. И слишком быстро нарастающим. Попаданец поднял голову и увидел в утреннем небе черные точки, которые стремительно увеличивались в размерах. Это были немецкие пикировщики.

— Воздух! — заорал кто-то рядом. — Воздух! Лапотники летят!

Здесь, в 1942 году, не было беспилотников, а имелись вражеские самолеты, управляемые пилотами. И это во многих случаях оказывалось даже хуже, потому что огневая мощь любого немецкого боевого самолета превосходила любой маленький дрон во много раз. И не нужны были пилоту никакие радиоканалы дистанционного управления, которые можно было бы заглушать с помощью систем радиоэлектронной борьбы. Попаданец уже хорошо знал, что удачный налет одной эскадрильи «Юнкерсов» противника иногда сводит на нет результаты боевой работы целого полка красноармейцев. Ловец сжал челюсти. Глядя на приближающиеся вражеские крылатые машины, он понимал, что станция Панино — это идеальная цель для авиаудара.

— Все в укрытие! — закричал он, бросаясь к ближайшей группе бойцов. — В укрытие! Быстро!

Но было уже поздно. Отдаленный сперва гул моторов быстро превратился в рев, и из-за редких облаков вынырнули первые «Юнкерсы». Они шли на бреющем полете, и их силуэты с изломанными крыльями, напоминающими чаек, были хорошо видны. С земли казалось, что самолетные шасси действительно обуты в видавшие виды русские лапти — широкие обтекатели делали их похожими на что-то подобное. Вот только, черные кресты на крыльях и падающие из-под фюзеляжа бомбы сразу напомнили, что эти «лапотники» несут смерть.

Где-то рядом раздался взрыв такой силы, что земля вздрогнула, и Ловца на мгновение оглушило. Он упал на землю, прикрывая голову руками, и почувствовал, как на спину сыплются комья мерзлой земли и мелкие осколки. Недалеко разорвалась еще одна бомба, и воздух наполнился оглушительным грохотом, скрежетом металла и криками раненых.

Пыль и дым окутали станцию. Ловец поднял голову, пытаясь понять, что происходит. Вокруг царил хаос. Горели грузовики, разбитые вагоны, телеги, разрушенные здания. Раненые лошади истошно ржали. Люди бежали, падали, кричали, пытались найти укрытие. Где-то надрывались пулеметы — это Панасюк со своими бойцами открыл огонь по самолетам, которые проносились над станцией, поливая все вокруг свинцом и нанося бомбовые удары.

Ловец вскочил, чувствуя, как в ушах звенит от взрывов, и побежал к ближайшему укрытию — к полуразрушенному старому зданию склада из красного кирпича, в котором все еще имелся крепкий подвал. Но по пути он увидел Полину. Она стояла на коленях рядом с раненым бойцом. Санинструктор пыталась остановить кровь, но взрывная волна сбила ее с ног, и она упала на спину.

— Полина! — крикнул Ловец, бросаясь к ней.

Он схватил ее за руку, помогая подняться, но она оттолкнула его.

— Я в порядке! — крикнула она, перекрывая грохот бомбежки. — Помоги раненым! Их много!

Он обернулся и увидел, что Валя уже тащит в укрытие раненого солдата, который не может идти, а Скоморохов, прихрамывая, бежит к другому, который лежит на земле без движения. Где-то рядом Панасюк со своими пулеметчиками продолжали вести огонь, и Ловец увидел, как один из «Юнкерсов» резко уходит в сторону, не выдержав встречного огня.

Но в этот момент с неба снова раздался вой сирен: пикирующие бомбардировщики «Юнкерсы-87» начали новую атаку. Этот характерный вой врезался в память Ловца еще там, в будущем, когда он смотрел фильмы о войне. Но здесь, на реальном поле боя, этот звук был совсем другим — пронзительным, леденящим душу, словно сама смерть кричала в самое ухо.

Ловец рванул в сторону, увлекая Полину за собой, и они вместе упали в неглубокую канаву, которая оказалась рядом. Сверху пролетел самолет, и его тень на мгновение закрыла небо. А затем последовал еще один взрыв, еще один, и еще…

* * *

Панасюк стоял у пулемета. Он не только командовал, а и сам вел огонь по самолетам, которые проносились над головой, длинными очередями трассеров. Его лицо было перекошено от ярости, и он орал что-то нечленораздельное, пытаясь перекрыть грохот бомбежки. Рядом с ним в кузове грузовика возле пулеметной треноги стоял второй номер, подавая ленту, и его руки дрожали от напряжения.

— Сволочи! — орал Панасюк, не прекращая огня. — Получайте, гады!

Он видел, как один из «Юнкерсов» разворачивается для новой атаки, и перенес огонь на него. Трассирующие следы пуль протянулись к самолету, но он уже пикировал, сбрасывая бомбы. Одна из них упала рядом, и взрывная волна отбросила Панасюка от пулемета. Падая назад, он ударился головой о кабину машины, на мгновение потеряв сознание.

Когда он очнулся, вокруг стоял грохот и дым. Он попытался встать, но ноги не слушались. Рядом с ним лежал его второй номер. Мертвый. Пуля из авиационного пулемета попала ему в грудь, и он застыл с открытыми глазами, глядя в небо.

Панасюк замер, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Этот парень был с ним всего несколько дней, но он уже успел привыкнуть к нему. Он показывал усердие, стал бы хорошим пулеметчиком…

— Прости, братишка, — прошептал Панасюк, закрывая глаза парню. — Прости, что не уберег.

Он встал, опираясь на борт кузова, и снова взялся за пулемет. Самолеты продолжали кружить над станцией. Их было все еще много, но Панасюк знал, что должен продолжать стрелять, пока есть силы.

* * *

Петя Скоморохов укрылся за каменным фундаментом разрушенного дома и сжимал кулаки от бессилия. Он видел, как самолеты разворачиваются для новой атаки, и чувствовал, как страх сковывает его тело. Он хотел побежать, спрятаться, забиться в какую-нибудь щель, но где-то рядом слышался крик раненого, и он не мог оставить его.

Он выбежал из укрытия, схватил раненого за шинель и потащил его обратно к фундаменту. Пули, выпущенные из авиационных пулеметов, свистели рядом, и одна из них прошла возле самого уха, обдав горячей волной, но Скоморохов не остановился. Он волок раненого, чувствуя, как кровь течет по руке, и слышал, как кто-то рядом кричит: «Ложись!»

Он упал, увлекая раненого за собой, и в этот момент рядом разорвалась бомба. Земля содрогнулась, и Петю накрыло слоем грязи и обломков. Он не мог дышать, он не видел ничего, кроме темноты. Но он чувствовал, что еще не умер, а лишь немного контужен. Он откопал себя и увидел, что раненый, которого он тащил, мертв. Осколок попал ему в голову. Петя замер, глядя на него, и почувствовал, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, невыносимое.

— Нет, — прошептал он. — Нет, только не это!

Он закрыл глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы, и снова сжал кулаки.

* * *

Смирнов лежал за штабным грузовиком, который уже был весь изрешечен осколками, и вел огонь по пролетающим немецким самолетам из ДП-27. Его руки дрожали от напряжения, но он не останавливался. Рядом с ним лежал Еремеев, который тоже стрелял из ручного пулемета, но его лицо было бледным, и он время от времени прижимал руку к плечу.

— Ты ранен? — крикнул Смирнов, перекрывая грохот.

— Пустяк, — ответил Еремеев. — Не обращай внимания.

— Какой пустяк? — крикнул Смирнов. — Ты истекаешь кровью!

— Я сказал, не обращай внимания! — рявкнул Еремеев. — Стреляй! Мы должны отогнать их!

Смирнов снова взялся за ручной пулемет и продолжил стрельбу. Он видел, как один из самолетов задымил и начал терять высоту. Пулеметная очередь Панасюка пробила его маслорадиатор, и самолет пошел вниз, оставляя за собой шлейф черного дыма.

— Есть! — заорал Смирнов, чувствуя, как внутри него поднимается дикая радость. — Есть один! Молодцы!

Но радость была недолгой. Следующий самолет пронесся прямо над ними, поливая землю свинцом, и Смирнову пришлось упасть и откатиться, прикрывая голову. Бомба рухнула и взорвалась недалеко от позиции. И он чувствовал, как осколки чиркают вокруг по железу машин и кирпичам построек.

— Черт! — выругался он, поднимаясь и снова берясь за оружие. — Чтоб ты сдох, фашист проклятый!

* * *

Чодо лежал в кустах за станцией на краю леса. Прижавшись к земле, он наблюдал за происходящим. Он не участвовал в общей суете. Вместо этого он просто всматривался в небо сквозь прицел своей винтовки, и ждал. Он знал, что война — это не только шум и беготня. Это еще и терпение.

Когда самолеты начали разворачиваться для новой атаки, он увидел, что один из них идет прямо на станцию. Чодо прицелился, но не в самолет, а в пилота. Он знал, что у него мало шансов пробить мотор пулей так, чтобы он сразу заглох, но, если попасть в пилота, это может спасти жизни многих.

Он ждал, когда самолет снизится, и нажал на спуск. Пуля ушла в небо, но самолет даже не дрогнул. Чодо знал, что не попал. Он никогда не стрелял по такой сложной цели. Но он пытался. Он должен был попытаться.

Самолет пронесся над ним, сбрасывая бомбы где-то в стороне и уходя на новый вираж. Чодо снова затаился. Он знал, что враг вернется. Немецкие летчики были в небе над станцией. И они убивали. А сам Чодо пытался подстрелить кого-то из них.

* * *

Очередной «Юнкерс» снова летел, казалось, прямиком на Полину. И Ловец рванул в ее сторону. Он едва успел сбить ее с ног, тоже падая и увлекая девушку за собой. И они уже вместе упали в придорожную канаву, которая оказалась рядом. Сверху пролетел вражеский самолет, и его тень на мгновение закрыла небо. Сирена заревела нестерпимо, а затем последовал взрыв. Потом в стороне и чуть дальше бомбы полетели с другого самолета. Последовали новые взрывы, еще один, и еще.

Земля содрогнулась от ударов. Ловец почувствовал, как горячая волна воздуха накрыла их, как осколки засвистели над головой, как комья земли посыпались на спину. Он инстинктивно прикрыл Полину собой, защищая ее своим телом от летящего металла и обломков.

Она лежала под ним, прижавшись спиной к холодной грязи на дне канавы, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них был страх, но был и другой огонь — тот, который она так долго прятала. Вокруг грохотали взрывы, свистели пули, и где-то надрывались пулеметы, но для них в этот момент не существовало ничего, кроме друг друга.

— Ты как? — крикнул он, пытаясь перекрыть шум бомбежки. Его голос был хриплым от напряжения и пыли, и она видела, как на его лице выступили капли пота.

— Жива! — ответила она, и в голосе ее послышалась дрожь. — А ты?

— Жив! — ответил он, и на его губах мелькнула та самая усмешка, которую она так любила. — Но, если так будет продолжаться, мы скоро станем частью этой грязи.

Он хотел отстраниться и встать на ноги, но в этот момент Полина потянулась к нему. Ее руки обхватили его за шею, и она притянула его к себе. Он не успел ничего сказать, не успел понять, что происходит, как ее губы коснулись его губ. Жарко, требовательно, словно она хотела вобрать в себя всю его силу, весь его страх, всю его любовь.

Ловец замер на мгновение, не веря происходящему. Он знал, что они в опасности. Он знал, что вокруг гибнут люди. Но в этот миг, когда ее губы прижались к его губам, все остальное перестало существовать. Не было войны, не было бомб, не было смерти. Была только она, ее тепло, ее запах, ее руки, которые сжимали его шею.

Он ответил на ее поцелуй. Сначала робко, словно бы не понимая, что делает. А потом — с той страстью, которую он сдерживал так долго, с той нежностью, которую он прятал глубоко внутри. Он прижал ее к себе, чувствуя, как ее тело отвечает на его прикосновения, как ее дыхание смешивается с его дыханием.

— Коля… — прошептала она, отрываясь от него на мгновение. — Я так боялась, что ты умрешь. Я так боялась, что потеряю тебя.

— Ты не потеряешь меня, — ответил он, гладя ее по щеке. — Я здесь. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Их губы снова встретились, и на этот раз поцелуй был более глубоким, более долгим. Она чувствовала его руки на своей спине, его дыхание на своей коже, его сердце, которое билось в унисон с ее сердцем. И в этом моменте она поняла, что он любит ее. Что бы ни происходило вокруг, что бы ни ждало их впереди, он любит ее!

Рядом снова разорвалась бомба. Земля вздрогнула, и осколки засвистели над головой. Ловец оторвался от нее, на мгновение зажмурился, потом снова прикрыл Полину собой.

— Надо уходить отсюда, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Здесь небезопасно.

— Я знаю, — ответила она, и в ее глазах мелькнула решимость. — Но я хочу, чтобы ты запомнил: я люблю тебя. И что бы ни случилось, я всегда буду рядом.

Он посмотрел на нее долго, пристально, и в его душе боролись два чувства: страсть и вина. Он думал о Клавдии, которая лежала в госпитале, больная тифом, и которая, возможно, умирала где-то там в Юхнове. Он думал о том, что не должен был отвечать на поцелуй Полины, что должен был сохранить верность Клавдии. Но в то же время он чувствовал, что Полина — это его спасение, его надежда, его будущее.

«Прости меня, Клавдия, — подумал он. — Прости, что я не могу ждать. Прости, что я сейчас выбрал ее. Но я не могу быть один. Не теперь. Не в этих обстоятельствах жестокой войны, которые сильнее меня».

Он взял Полину за руку и помог подняться из канавы.

— Идем, — сказал он. — Надо помочь раненым.

Она кивнула, и они побежали вместе сквозь дым и пыль, сквозь грохот взрывов и стоны раненых. Но в этом беге она чувствовала его рядом. И это придавало ей сил.