Колонна грузовиков, изрядно потрепанная весенней распутицей перепачканная дорожной грязью по самые радиаторы, наконец-то добралась до станции Панино. Ночь встретила их холодом и сыростью. Луна почти все время пряталась за тяжелыми облаками, и только тусклые огни фар военных машин, выкрашенных синим для светомаскировки, освещали путь.
Ловец вышел из кабины, разминая затекшие ноги, и огляделся. Станция была небольшой — полуразрушенное вокзальное здание, несколько путей, заставленных вагонами и платформами, и грязь, которая хлюпала под ногами. Вокруг, несмотря на позднее время, суетились военные и железнодорожники. Слышались крики команд, рокот автомобильных моторов, свистки маневренных паровозов, лязг металла сцепляемых и расцепляемых составов.
— Майор Николай Епифанов? — неожиданно раздался голос сзади, который показался знакомым.
Ловец обернулся и увидел Салова, майора НКВД. Илью Андреевича, кажется, по имени отчеству, с которым они уже однажды пересекались в штабе 4-го воздушно-десантного корпуса у Казанкина. Тот подошел, пожал руку, и в его глазах мелькнула усталая улыбка. Сухощавый, с цепким взглядом карих глаз, он смотрел, вроде бы, не враждебно, но как-то высокомерно, что ли? И Ловцу это не очень-то нравилось. И он не понимал, как оказался здесь этот человек?
— А ты, я смотрю, героем стал после той истории с нашим десантом, — сказал Салов, сразу перейдя на «ты» и пристально разглядывая Ловца. — Ордена у тебя новые. Заслужил. Наслышан я о твоих подвигах.
— Было дело, — усмехнулся Ловец. — А ты как здесь оказался?
— А меня перевели сюда для обеспечения диверсионно-разведывательных операций. Курировать буду твои вылазки в тыл врагов от Особого отдела Западного фронта по приказу товарища Цанавы, — ответил Салов. — Так что теперь я твой коллега, даже начальник в некотором роде. Но я смотрю, у тебя уже и отряд другого состава.
Ловец кивнул, чувствуя, как внутри него поднимаются противоречивые чувства от встречи с этим человеком. Помнится, тогда он отнесся к нему с недоверием, а сейчас назначен куратором над ним вместо Угрюмова.
— Да, жизнь боевая тасует людей, словно карты в колоде, — сказал он. — Кто-то погибает, кто-то в госпиталь попадает.
Салов усмехнулся, но потом его лицо стало серьезным.
— Слушай, Николай, — сказал он, понизив голос. — Ты ведь наверняка уже знаешь, что немцы окопались здесь очень хорошо. У них серьезные укрепления: не только дзоты, но и бетонные доты, повсюду колючая проволока и минные поля. И у них дивизия СС «Das Reich» воюет на этом участке. А это очень серьезный противник. Слышал о них?
— Слышал, — подтвердил Ловец. — Мне докладывали.
— И еще, — продолжил Салов, оглядываясь по сторонам, словно боялся, что их кто-то подслушивает. — У них есть агенты в наших тылах. Мне сообщили об этой истории с Зоей Никаноровой и подрывом Сергеева. Так что будь осторожен.
— Куда нам выдвигаться? — спросил Ловец, меняя тему.
— Видишь в конце улицы грузовик с тентом разгружается? — сказал Салов, показывая рукой. — Так в этом здании и будет наш штаб, а казарма там же в подвале. Но сначала… — он замялся, — я должен тебе кое-что сказать.
Салов взял Ловца за локоть и отвел в сторону подальше от суеты.
— Ты знаешь, я всегда подозреваю в людях предателей. Служба такая, — сказал он. — Но я вижу, что тебе можно доверять.
Ловец нахмурился, не совсем понимая, к чему клонит Салов.
— Ты хочешь сказать, что я вызываю особое доверие? — спросил он.
— Допустим, — сказал Салов, глядя ему прямо в глаза. — Потому скажу тебе сразу. Твой отряд прислали сюда еще и по той причине, что за линией фронта в окрестностях Ржева пропал отряд нашего лучшего разведчика-диверсанта с позывным Сова. И тебе предстоит выяснить, что с ним случилось.
Ловец почувствовал, как внутри него поднимается раздражение. Он не любил подобные неожиданности, не любил действовать с оглядкой на кого-то.
— Ты хочешь, чтобы я стал еще и спасателем? — спросил он, стараясь не повышать тон. — Но это дополнительный риск. А я и без того каждый раз, когда отдаю приказ идти во вражеский тыл, думаю о том, сколько моих людей погибнет и не вернется. Мои диверсии — это тщательно выверенные боевые операции. И я совсем не хочу, чтобы мои бойцы умирали из-за каких-то авантюр.
— Я понимаю, — сказал Салов, положив руку ему на плечо. — Я знаю, что ты не дашь в обиду своих бойцов. Но и этот Сова — он свой. И его надо выручать. Или, хотя бы, узнать, что с ним и его людьми случилось. Должен же кто-нибудь попытаться прийти им на помощь! А, кроме тебя, больше и некому.
Ловец смотрел на Салова, и в его душе боролись два чувства: раздражение и чувство долга перед своими, которых не бросают. Он знал, что Салов надеется на него. Он знал, что в этой войне легко потерять себя, превратиться в бездушную машину для убийства. Но он также знал, что должен оставаться человеком. Что бы ни случилось. Потому он должен был попытаться помочь и этому Сове, если сможет.
— Ох и огорошил ты меня, однако, с дороги, Илья Андреевич! — проговорил он, усмехнувшись. — Но спасибо, что хоть сразу правду сказал.
— Всегда пожалуйста, — ответил Салов, тоже улыбнувшись. — Теперь иди, командуй, Николай, размещай отряд. У тебя дел много. И если что-то понадобится — обращайся.
Салов развернулся и ушел, растворившись в темноте возле станции. А попаданец еще некоторое время стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как в груди разливается странное чувство. Он знал, что этот человек — не враг. И что он прав. Война — это не только ненависть. Это еще и сострадание к своим. И выручить разведчика, конечно, можно попробовать. Если только он еще жив… Но попаданцу все-таки не слишком хотелось становиться пешкой в чужой игре, а Цанава, определенно, что-то затеял, раз уже упредил отряд Ловца, послав вперед этого майора Салова.
Когда Ловец вернулся к своим обязанностям, он уже не думал о разговоре с Саловым. Впереди было слишком много дел: разместиться, дать людям отдохнуть с дороги, организовать питание, освоиться на месте. Накануне отъезда с лесной базы в отряд поступило пополнение. И молодые ребята из десантуры составляли пару отделений: только что из учебки, с горящими глазами и желанием поскорее попасть на передовую. По дороге они только и говорили, что о скорейшем выдвижении в тыл к немцам. Но, они еще не были готовы, как следует. Он разместил их в подвале, превращенном в казарму, и внимательно рассматривал новичков при свете керосиновой лампы. Все были высокими, поджарыми, с выправкой, которая выдавала в них отличников боевой подготовки.
— Ну что, орлы, настроение боевое? — спросил он, обращаясь к ним.
— Так точно! — ответили они в один голос.
— Слушайте меня внимательно, — продолжил Ловец. — Вам предстоит не просто воевать, а действовать в условиях, когда помощи ждать неоткуда. Вы должны уметь сохранять выдержку и хладнокровие в любой ситуации, соблюдать тщательную маскировку, не дергаться в засадах, стойко держаться на поле боя под огнем противника.
Он сделал паузу, глядя на них.
— Завтра в шесть утра я проведу с вами первое занятие. Я научу вас тому, чему вас не учили в учебке. Я отправлюсь с вами на передний край на разведку местности. А пока — располагайтесь и отдыхайте. Завтра будет трудный день.
Закончив инструктаж, Ловец снова вышел из подвала на улицу. Ему нужно было проконтролировать размещение всего личного состава, расставить посты, рассредоточить машины на случай бомбежки станции противником и наметить на завтра маршруты, согласовав их с Саловым.
Апрельская ночь выдалась промозглой и суетливой. Грузовики один за другим останавливались на разбитой площадке перед длинным пакгаузом, и бойцы начали выпрыгивать из кузовов, разминая затекшие после долгой дороги, ноги.
Воздух пах паровозной гарью, сыростью и дегтем, пропитавшим шпалы — запахами, привычными для всех, кто перемещался по железной дороге или находился с ней рядом. Где-то вдалеке слышались глухие раскаты — это грохотала артиллерия на передовой. Война была рядом. Она дышала в затылок, напоминая о себе.
Полина выбралась из кузова грузовика, поправила санитарную сумку на плече и огляделась. Место было незнакомым, пугающим своей убогостью. Полуразвалившиеся дома вдоль железнодорожных путей, обгорелые остовы хозпостроек, грязь, в которой утопали колеса машин, и фигуры красноармейцев, озабоченно снующих туда-сюда в темноте. Где-то за руинами горел костер, и его тусклый свет выхватывал из темноты силуэты людей, которые суетились у грузовиков и вагонов, что-то разгружая и перегружая.
— Ну и место, — пробормотала она, поежившись от холода. — Хуже, чем в Можайске.
Рядом с ней оказалась Валя. Она тоже огляделась, и на ее лице появилась усталая усмешка.
— Война, Поля, — сказала она. — Везде война. Не привыкать.
— Знаю, — ответила Полина. — Но здесь все кажется таким… Бесприютным, что ли? Не лучше, чем в Юхнове…
Она снова огляделась, и в ее глазах мелькнула тревога. Она думала о том, как они будут размещаться, как будут лечить раненых в таких условиях, как будут беречь бойцов от болезней. В голове уже крутился список того, что нужно сделать: найти место для развертывания медпункта, проверить здешние запасы медикаментов, организовать санитарную обработку.
— Ладно, — сказала она, встряхнув головой. — Не будем ныть. Надо работать.
Валя кивнула, и они пошли к пакгаузу, чтобы поискать какой-нибудь угол для развертывания своего временного медпункта.
— Слушай, Валя, — сказала Полина, когда они вошли в длинное складское помещение, тускло освещенное керосиновой лампой. — Я хочу завтра с утра заняться организацией санитарной обработки. Нужно, чтобы каждый боец прошел проверку на вшивость. Ты видела, в каких условиях здесь люди? Грязь, сырость… Если мы не проведем обработку сейчас, тиф может выкосить половину отряда.
— Я уже думала об этом, — ответила Валя. — Нам нужно будет найти помещение, где можно будет развернуть баню. Или хотя бы котел для кипячения белья.
— Договорюсь с Панасюком, — сказала Полина. — Он поможет организовать костер и воду.
Валя кивнула, а Полина осталась стоять на месте, глядя на разрушенную станцию. Внутри нее поднималось странное чувство, — смесь страха и решимости. Она знала, что впереди будет трудно. Но она была готова к этим трудностям, потому что теперь Ловец был совсем недалеко от нее. Почти рядом.
Скоморохов смотрел на девушек-санинструкторов и одновременно следил за разгрузкой. Его левая рука все еще дрожала после ранения и долгой тряской дороги, поэтому он сжимал и разжимал кулак, пытаясь унять дрожь. Мысли о том, что они наконец-то добрались до места, смешивались с тревогой: что ждет их впереди? Он слышал о Ржевской мясорубке, слышал, что здесь гибнут тысячи людей, слышал, что немцы окопались намертво.
— Ты как, Петя? — спросил его кто-то из бойцов, когда проходил мимо.
— Нормально, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Перетряхнуло в дороге, как в решете. Раненая рука немного занемела.
Он огляделся. Недалеко от него в темноте стояли Полина и Валя, которые о чем-то разговаривали. Он хотел идти к ним, но в этот момент к нему подошел Панасюк.
— Скоморохов! — крикнул он. — Помоги разгрузить продовольствие!
— Иду, — ответил Петя, направляясь к машине. Несмотря на раненую руку, он не рисковал перечить грозному старшине.
Смирнов стоял у грузовика и наблюдал за разгрузкой. Вокруг суетились бойцы, слышались команды, и в этой суете он чувствовал себя почти спокойно. Привычный порядок, привычная рутина. Война — это не только бои, но и фронтовой быт. А Смирнов умел организовывать этот быт так, чтобы обычная рутина не мешала боевой работе.
Рядом с ним остановился младший лейтенант Еремеев. Он тоже осматривал местность, и его лицо было задумчивым.
— Слушай, Володя, — сказал он, обращаясь к Смирнову. — Я думаю, нам стоит организовать ночные дозоры. Мало ли, кто может подобраться к станции. Сами знаете, немцы — мастера диверсий.
— Согласен. Мы должны быть готовы к любым неожиданностям, — сказал Смирнов. — Но Ловец уже отдал распоряжения, а Панасюк выделил на сегодня в караулы своих людей для патрулирования периметра.
Еремеев улыбнулся:
— Ну, значит и без нас все под контролем. Тогда можно и отдыхать.
— А как там твои новобранцы? — спросил Смирнов. — Не разбежались?
— Нет, — усмехнулся Еремеев. — Все на месте. Некоторые даже все время рвутся в бой. Но я думаю, они быстро остынут, когда увидят, что такое настоящая война.
— Это точно, — согласился Еремеев. — Они пока не понимают, что такое смерть. Но война их быстро научит.
Смирнов кивнул, но в его глазах мелькнула тень. Он знал, что война не щадит никого, особенно тех, кто рвется в бой с показным энтузиазмом и горящими глазами, порываясь геройствовать. И он надеялся, что сможет защитить таких новобранцев хотя бы от их собственной глупости.
Панасюк расставлял ночные караулы и проверял их готовность. Он был в своей стихии: организовать работу, расставить посты, распределить боеприпасы. Его голос гремел над станцией, и бойцы слушали его с уважением.
— Так, ребята! — крикнул он. — Пулеметы поставить на треноги и распределить по секторам! И проверьте ленты с патронами, чтобы в бою не подвели! Следить за воздухом. Как только рассветет, немецкие летуны могут прилететь на бомбежку станции. К этому времени, чтоб у меня все были готовы отгонять стервятников очередями!
— Есть, товарищ старшина! — отвечали ему пулеметчики.
Панасюк подошел к ближайшему расчету, проверил, как там закрепляют оружие на треноге, и одобрительно кивнул.
— Молодцы, — сказал он. — Если будете так же проворны в бою, то не только выжить сумеете, но и врагам кости пулями посчитать сможете.
Он отошел в сторону, разглядывая станцию. Казарма, в которую они должны были разместиться, находилась в разрушенном здании недалеко от вокзала. Панасюк уже успел оценить ее с точки зрения обороны: несколько окон, за которыми можно было разместить пулеметы, прочные стены, подвал, в котором можно будет спрятаться в случае бомбежки или организовать круговую оборону на случай внезапного прорыва неприятеля.
— Неплохо, — пробормотал он. — Можно продержаться.
Чодо Баягиров, казалось, никуда не спешил. Он стоял возле грузовика и всматривался в темноту. Его охотничьи глаза быстро осматривали местность, выхватывая детали, которые были незаметны для других. Он оценивал территорию, как охотник оценивает лес — ища укрытия, возможные пути отхода, места для засад.
— Что высматриваешь, Чодо? — спросил его Смирнов, подойдя к нему сбоку.
— Слишком шумно и суетно. Люди здесь не умеют прятаться, — ответил Чодо. — Немцы увидят издалека.
— Мы здесь пока не в лесу, Чодо, — усмехнулся Смирнов. — Здесь все-таки тыл. Хоть и прифронтовой.
— Я знаю, — сказал Чодо. — Но суета и шум привлекают смерть. А немцы — они как звери. Они чувствуют суету на большом расстоянии. Если мы будем шуметь, они обязательно пошлют самолеты, чтобы убить нас. Если будем тихими — они нас не заметят.
С точки зрения Смирнова Чодо рассуждал наивно. Увидев скептическую улыбку на его лице, Баягиров замолчал, и в его глазах мелькнула та особенная упрямая уверенность, которая появляется у людей, привыкших к тайге и одиночеству долгой охоты.